[Finrod]

Вот нашёл у себя на компе файлик "Эти странные японцы".. Выкладываю:

Прикрепленные файлы

•  Эти странные японцы.rar (71,35К)
  Количество загрузок:: 79

[ARFox]

Японская красота

Никита Елисеев, обозреватель журнала «Эксперт Северо-Запад»

Самый важный, стержневой эффект японской живописи – ее непедалируемая загадочность

В Японии есть такое обыкновение, странное для европейцев, – выставки живописи проводятся в универмагах. Владельцы универмагов – как правило, и владельцы галерей. На первом этаже у них продукты и промтовары, а на втором – галерея.


Пляшущие красноголовые журавли Мисаки Андо – верх экспрессии и живописной выразительности

Фото: архив «Эксперта С-З»

Красота и универмаги

Японское искусство плотнее, прочнее связано с дизайном, с оформлением бытового пространства, чем искусство европейское. Сама обстановка японского дома – уже произведение искусства. Поэтому и японские картины не стесняются быть элементом этой обстановки. Не стесняются выставляться и продаваться в универмагах.

Об этом начинаешь думать, едва попав на выставку «Красота по-японски», разлетевшуюся по двум выставочным площадкам Петербурга: Мраморный дворец Русского музея и недавно открывшаяся галерея «Толстой сквер» (ударение на втором слоге) на улице Льва Толстого. Когда входишь на выставку в Мраморном дворце, сразу понимаешь дизайнерскую основу японского изобразительного искусства, его декоративно-прикладной характер, готовность стать предметом быта, а не только искусства.

Первое, что видишь, – картина Мисаки Андо, нарисованная на ширме. И это не изыск, не эстетический финт. Это – привычное дело для японцев. Ширма необходима в японском быту, но на ней нарисована картина, обладающая самостоятельным эстетическим значением. «Снег и луна». Стоит задержаться у этой ширмо-картины, поскольку в ней – та самая парадоксальность Японии, что привлекает и удивляет одновременно.

Это соединение древней традиции и ультрапрогресса. Мисаки Андо нарисовал абстрактную картину. На серо-белом смятенном фоне выведены два черных, огромных, чуть смазанных иероглифа. Снег и луна, надо полагать. Крайнее направление современной живописи, абстракционизм, внезапно смыкается с традиционностью. Не только потому, что картины на ширмах естественны для Японии, но и потому, что сама картина вполне может восприниматься традиционно. Ночная снежная буря, когда и луны не видно. Только ее свет, пробивающийся сквозь летящий со всех сторон снег, и символ, знак черной зимней ночи – два смазанных ветром иероглифа.

Иероглифичность сознания

В Мраморном дворце представлены 12 работ художников, в «Толстом сквере» – 27. Среди этих 12 и 27 – три классика современной японской живописи, признанных во всем мире. Яёи Кусама, патриарх не только японского, но и мирового авангарда ХХ века, подруга Энди Уорхолла, прославившаяся не только картинами, но и перформансами. Ее огромные фантастические полотна можно увидеть только в Мраморном дворце.

Хироси Сэндзю, мастер водопадов. Впрочем, водопады его больше напоминают извержения вулканов на других планетах, чем обычные земные горные потоки. Правда, в «Толстом сквере» есть его вполне реалистический красивый пейзаж – «Вечер в древнем храме». Видимо, фантастов от живописи порой так же тянет к четкой фотографичности, как обычных посетителей выставки.

Масааки Миясако приехал на открытие выставки вместе с еще тремя художниками – Ханако Куниси, рисующей только кошек и девушек, и пейзажистами Юдзи Сасаки и Кадзуюки Футагава. Их пейзажи уж слишком красивы, бьют по глазам подчеркнутой красивостью, но зато именно Кадзуюки Футагава с великолепной точностью объяснил интервьюерам суть японской живописи, ее отличие от европейской. Пейзажист говорил об активной роли того, кто смотрит на картину. На Западе, сказал он, в живописном произведении 90% работы художника. Поэтому главное для западного живописца – высказать себя, а дальше – хоть трава не расти. В японской картине 50% работы художника, 50% – зрителя.

Японские работы всегда ориентированы на зрителя, на его понимание, на его, если угодно, расшифровку. Он может понять картину так, как понимал ее художник, когда писал, может привнести в нее свой смысл, но без этого расшифровывающего понимания зрителя японской картины нет. Разумеется, добавим мы от себя, ибо помимо глубинных, символических мотивов здесь скрыт и простой бытовой смысл, связанный с дизайнерской ролью японского искусства.

Даже не рассчитывая приобрести ту или иную картину, японец инстинктивно прикидывает, как она будет смотреться в той или иной комнате. Достраивает вокруг нее эстетическую обстановку. Представляет, с чем будут гармонировать синий бамбуковый лес зимней ночью или белые березки на летнем ярко-зеленом лугу. А уже вслед за этим и в связи с этим приходит понимание того, что могут означать эти березки, эти гигантские бамбуковые стволы. По таковой причине в японские картины надо вглядываться, замечать детали, благо их не так уж и много.

Иероглифичность сознания, что вы хотите. Один красиво (это обязательно) написанный иероглиф, похожий на мини-картину, имеет значений 600, не меньше, и чтобы его правильно понять и перевести, надобно вставить в весь текст. Отсюда же, из иероглифичности зрительного сознания японцев – линеарность, графичность их картин. В живописи, вообще, два направления – линия и цвет. Что важнее для глаза – цветовые пятна или четкость линий? Вслед за великим французским живописцем конца XVIII века Жаком-Луи Давидом японские живописцы могли бы сказать: «Главное в картине – линии. Между ними можно класть хоть дерьмо».

Технология и прочие эффекты

Нет, разумеется, дерьмо между линиями японские живописцы не кладут. Они втирают в бумагу специальные минеральные краски. Традиционная японская живопись выполнена не на холстах – на бумаге. Приглядевшись, можно увидеть, что краски на картине выступают островками, светящимися бугорками, что создает особый рельефный эффект.

Эффектов в японской живописи хватает. Самый важный, стержневой, сюжетообразующий – непедалируемая загадочность. Таинственность, которую надо заметить, а следом за ней заметить и красоту – ту самую красоту по-японски. Вот картина Масааки Миясако «Отражение Фудзи». Кирпичная стена, водонапорная колонка, прорисованная с фотографической тщательностью, внизу – желтый кружок водостока.

Позвольте, а где же священная гора японцев? Или по крайней мере ее отражение? Не спеши, не беги к следующей картине, притормози и вглядись, и тогда увидишь и поймешь, что водосток засорился. Колонка стоит в спокойной воде, и в этой воде легким четким абрисом отражается белоглавая перевернутая гора. Это и есть красота по-японски. Она повсюду, даже в мелком бытовом неудобстве. Водосток засорился, надо вызывать сантехника, но пока он приедет, посмотри: в железно-кирпичный мир вошла перевернутая гора Фудзи. Красота не только на вершинах, в небе, в горах – она даже под ногами, только надо уметь ее увидеть – вот смысл живописного иероглифа «Отражение Фудзи».

Конечно, к общей таинственности японского искусства прибавляется и таинственность японского культурного кода, не всегда внятного для нас. Вот другая картина этого художника – «Наслаждение». Две женщины, молодая и старая. Старая сидит, молодая, стоя, почтительно над ней склонилась. Перед ними белое прямоугольное пространство. Стол? Холст? Кровать? И при чем тут наслаждение?

Я отловил переводчика, каковых было трое, но все нарасхват, и подошел с ним к Масааки, нимало не похожему ни на знаменитого художника, ни на художника вообще. Маленький, толстенький веселый дядька. Даже длинные волосы не придают его облику ничего художнического. Смешливый ремесленник, довольный результатами своего труда. Он охотно растолковывает свои картины непонимающим, при этом обаятельно смеется.

Масааки Миясако

«Нет, нет, – сказал он, – это не то чтобы наслаждение. Это скорее достижение, удовольствие от сделанной работы, от преодоления ступени, за которой будут и следующие. Это момент после сдачи экзамена в Высшей школе изящных искусств». «А! – догадался я. – Молодая ученица получает благословение старой учительницы. Перед ней белый холст, на котором ей предстоит написать другие работы».


Монах Кэй Сибусава рисует горы, леса, свой монастырь – красоту явленного, вещного, вечного мира

Фото: архив «Эксперта С-З»

Масааки Миясако очень развеселился. По всей видимости, его забавляло, как воспринимают ясные для японца вещи неяпонцы. «Это не холст, – уточнил он, – это стол. Но на нем действительно предстоит работать художникам. И это не учительница и ученица. Это две ученицы, только что сдавшие экзамены». Я был ошарашен: «Позвольте, но одной 20 лет, другой – лет 60, не меньше…» – «Да. В Высшей школе изящных искусств нет возрастных ограничений. Там могут обучаться и совсем молодые люди, и старики. Молодая почтительно склоняется перед старой, как же иначе? Почтение к прожитой жизни, но перед искусством, перед этим белым столом они равны. Они, если угодно, благословляют друг друга».

Мне стало интересно, и я подвел Масааки с переводчиком к другой картине – «Волнистый кот». Черный кот, напряженная такая мускулистая зверюга. Взглянешь – и сразу поймешь, почему кошки в древности считались богами. Но почему кот – волнистый? Он – черный. «Это не волнистый кот, – объяснил художник, – это кот на волне». Я вгляделся и увидел под котом чуть прорисованный вскипающий белым бурун. «В Японии есть такая поговорка – „поймать волну“, то есть поймать удачу. Этому коту страшно повезло. Он – на волне, на гребне удачи». И так просиял при этих словах, что я грешным делом подумал: не он ли этот самый кот, поймавший удачу за хвост? А подумав, подвел к следующей картине – «Сумрачный путь». Вечер, здание с решетчатыми окнами, в которых горит желтый свет. Дорога к воротам едва видна. Что-то мрачное, торжественное, средневековое. Замок? Тюрьма?

«Школа, – ответил Масааки Миясако, – это школа». Этим он меня страшно порадовал. Более всего на свете я ненавижу школу. Самый ненавистный день в году – 1 сентября. То есть я понимаю, что обществу для социализации детишек и канализации их неуемной энергии необходимо запирать их на несколько часов в воспитательные учреждения и что вести их туда нужно с песнями и цветами, чтобы не было так грустно. Но бог ты мой, до чего же это «сумрачный путь»!.. Поэтому я и сказал художнику: «А я думал, что это тюрьма. Наверное, не очень ошибся. Школа – это ведь тоже своего рода тюрьма». Он от души рассмеялся: «Можно, можно и так понять». Вообще, его веселость, открытость другим людям и радостям жизни, его простецкая круглоликость обаятельно контрастируют с таинственной, монументальной, медитативной живописью.

Искусствовед Александр Боровский на открытии выставки в Мраморном дворце точно назвал Масааки Миясако «художником временных потоков». Художник озабочен фаустовской темой, тем зароком, что дал Фауст Мефистофелю: «Когда я скажу: „Остановись, мгновенье, ты прекрасно“, я – твой». Масааки останавливает мгновенье. Поэтому он так любит изображать скачки рыбаков, забрасывающих круглые японские сети, – миг мускульного напряжения, который исчезнет, а пока он прекрасен. Поэтому он так любит изображать мелкие бытовые ситуации, мимо которых пройдешь и не заметишь. А они – будь то золотые яблочки на рынке или лужи на осенней дороге – прекрасны, стоит только в них вглядеться. Я думал, что художник, вот так вторгающийся из быта в бытие, – худой, строгий аскет с узкой бородкой, а тут такой… рубаха-парень.

Монах и почти европейская живопись

Аскет на выставке другой. Кэй Сибусава. Он монах, учитель буддийской секты «Нитирэн». На выставку не приехал, что вполне естественно. Монаху и полагается быть вдали от мирской суеты. Он рисует горы, леса, свой монастырь. Красоту явленного, вещного, вечного мира, который не может не быть прекрасен, раз он создается Богом. Бог не халтурит. Поэтому Кэй Сибусава не останавливает мгновений. В его мире вообще нет мгновений. Горы, леса, море, небо, монастырь – вне мгновенного, моментального. Они – вечны.

Но это добрая, очеловеченная вечность. Рядом с полотнами Сибусавы очень спокойно. Любопытно, что они (вероятно, самые японские картины из всех представленных на выставке) воспринимаются как обычные очень хорошие пейзажные работы. Может быть, поэтому в Мраморном дворце их разместили рядом с холстами Тадахико Накаяма и Тэйске Нарита – художников, работающих в европейской манере. Они рисуют, как и европейцы, на холсте масляными красками. Рисуют традиционные для европейской живописи портреты и пейзажи. Эффект ошеломляющий. Их картины оказываются для нас непривычнее, страннее картин буддийского монаха. Японская красота, старающаяся быть европейской, становится чересчур яркой, нарочитой, причудливо старомодной, нервной. Вот и вернемся к традиционалистам.

Гончар и мастерица кошек

Вернемся к Мисаки Андо, тому самому, что нарисовал «Снег и луну». В Мраморном дворце выставлены еще две его ширмы – «Желтая сакура» и «Японские журавли». По профессии он гончар и мастер икебаны – искусства составления букетов. То есть его учили гончарному ремеслу и икебане, а на художника он выучился сам. Отлично выучился. Его пляшущие красноголовые журавли – верх экспрессии и живописной выразительности.

Напротив его работ – картины удивительной художницы Ханако Куниси. Кошки и девушки. Кошки лучше, чем девушки. Из четких, пусть и хаотичных бугров красок прорастают кошачьи лица – не морды, а именно что лица, каждое со своим выражением, своим характером, своей психологией. Сама Ханако Куниси стояла в том же зале в кимоно и гэта (японских деревянных сандалиях).

На этот раз я отыскал не переводчика, а переводчицу и поинтересовался: «Почему вы рисуете только кошек и девушек?» – «Потому что они мне нравятся и мне кажется, что я их понимаю». – «А дома у вас есть кошки?» – «Есть. Две. Но этого достаточно. Они на редкость пластичны. В одной кошке может быть много разных существ». – «А мужчин и собак вы не хотите начать рисовать?» – «Пока нет». – «Почему?» – «Мне кажется, что я еще недостаточно поняла их суть». Японский ответ. Лаконичный и мудрый. Аригото.


Источник

---

Японская осень. Момидзи.



Приехал наш сэнсэй, так радостно было его видеть! Спрашиваю, как погода в Японии, говорит, что жарко – 30 градусов тепла, но воздух становится уже свежим, другим. Сразу так захотелось в Японию! Ведь осень в Японии не менее очаровывает, чем весна, - это время фестивалей, спортивных состязаний и культурных мероприятий по всей стране. А для меня японская осень – это роскошь хризантем, таинственная традиция любования луной и пылающие кленовые листья.

Чаше всего в Японии я бывала осенью, в начале ноября. В основном по делам, но мечта поехать просто так, не оставляет. Ведь что может быть прекраснее момидзи – красных кленовых листьев. Клены каэдэ произрастают на всех островах японского архипелага – от Хоккайдо на севере до Кюсю на юге. Листья начинают окрашиваться в середине октября, а к концу ноября момидзи достигает юга. Так же как и карта фронта цветения сакуры существует и карта фронта пылающих кленовых листьев.

По этой карте вы можете узнать, когда по прогнозам метеослужбы в каких районах Японии кленовые листья начинают менять цвет и последовать туда или совместить деловую поездку с момизди-гари (любованием осенней листвой).

]

Момидзи-гари – обычай любования осенней листвой не менее стар, чем ханами – любование цветущей сакурой. С наступлением осени, желтые и красные цвета начинают увлекать ценителей в горы и храмовые парки. Насладиться красотой этого времени года вы можете в разных местах Японии. Наиболее известны и популярны у туристов в эту пору Киото и национальный парк Никко, район Фудзи - Хаконэ, но каждая японская префектура сможет вам предложить возможность созерцания осенней листвы в многочисленных парках и храмовых комплексах. Просто есть наиболее известные, часто тиражируемые на открытках и календарях такие виды, как, например, с террасы храма Киёмидзу или Тофуку-дзи. Это классика, которая впечатляет и считается, что побывать в этих местах нужно обязательно, поскольку сила впечатлений проверена на многих поколениях и своих и иностранных туристов. Мне не довелось побывать в Киёмидзудэра осенью. Но и в январе этот храм произвел на меня неизгладимое впечатление, может быть просто потому, что я так восприимчива, а может быть, действительно в этом месте есть что-то потрясающе мистическое. Только поднявшись по торговой улочке к храмовому комплексу я почувствовала, что моё сознание как бы освободилось и своего тела я просто не чувствую, такая невесомость и легкость появилась в нем. Как будто так и должно быть. Мне трудно представить как красиво здесь в период цветения сакуры или пылающих кленовых листьев, когда необычные изменения сознания усиливаются великолепием природы.

Поэтому если вы соберетесь в Японию осенью, то обязательно посетите Киото – блистательную столицу старой Японии, которая и поныне сохранила свое величие и завораживающую красоту.



Другое место, которое можно выбрать для любования великолепием осени – это национальный парк Никко, здесь вы получите впечатления не только от созерцания разнообразия цветов осени, но и от прекрасных водопадов, падающих с высоты и подчеркивающих своей мощью и силой архитектурную гармонию древних пагод. Здесь расположены озера и горы, множество горячих источников и созерцание красоты природы можно сочетать с обычными радостями купания в открытых природных ваннах. Парк настолько великолепен, что японцы говорят: «Не говори кэкко (прекрасный), пока не увидел Никко».

Японские клены, как и цветение сакуры, нашли отражение в поэзии.

От листьев клена

Кроваво-алы

Воды реки Тацута….

Такого волшебства

Не видел век богов.

АРИВАРА-НО НАРИХАРА-НО АСОН



Полыхающие красные листья клена настолько великолепны, что достойны созерцания самим императором.

О, алые листья кленов

На вершине горы Огура,

Если б у вас было сердце,

Вы дождались бы еще одного

Посещения государя.

ТЭЙСИНКО

Впрочем, перед красотой и величием природы и сам государь всего лишь человек. Можно ли уложить её великолепие в несколько десятков строк, можно ли передать многообразие оттенков чувств, которые вызывает она. Это невозможно. Конечно, лучше увидеть самому, впустить в свою душу все это умиротворение, величие и гармонию, легкую грусть прощания с летом и последние яркие краски осени.



Русская природа не менее красива и величественна, но вот любоваться мы ею не умеем так, чтобы приспосабливать природный ландшафт для созерцания её. Наше отношение к природе потребительское, практичное, свойственное больше нашим заречным соседям. Мы не обожествляем природу, мы её используем. Мы не черпаем в ней вдохновение, мы перестали её замечать, мы не относимся к земле, как к живому существу, мы просто её топчем, по ходу дела заваливая грудами мусора. Забываем о том, что только в гармонии с природой мы остаемся полноценными людьми.

Вспомнить себя частью прекрасной, сверкающей, радующей великолепием красок природы, научиться заново восхищению и созерцанию, которое наполняет душу силой и уверенностью можно в Японии. Это осознание, бережно взращиваемое уже здесь, дома, дает великолепные плоды. Многие, побывав в Японии меняются и мне это очень нравится. Поэтому, добро пожаловать в Японию в одно из прекраснейших времен года – время пылающих кленовых листьев!


Источник

[ARFox]

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ШОППИНГ-БУМ В ЯПОНИИ


Почему люди так любят рождественские традиции? Прежде всего, наверное, потому, что они, подарки, очень красивые. В детстве все мы все обожали праздники, но, пожалуй, самыми долгожданными для нас всегда были день рождения и… два Новых года – Новый и Старый. У нынешних детей к ним прибавилось Рождество, которое некоторые россияне также умудряются отмечать аж два раза - 25 декабря и 7 января.

Как ждали мы окончания года, времени, когда появляется все, что нужно человеку для счастья: снег, каникулы, елки, томительное ожидание Деда Мороза и, конечно же, подарки! Их начинали дарить с 24 декабря и только к 13 января, на Старый Новый Год, эта подарочная лихорадка заканчивалась.

Рождественская подарочная лихорадка наблюдается и в Японии. Да что там «наблюдается» - просто захлестывает ее. И что с того, что христианство в Японии – это экзотика, что 85% населения исповедуют буддизм? Да, Рождество празднуется исключительно в нерелигиозном контексте, но зато с каким размахом! Рождественские дни здесь скорее пик всплеска покупательской горячки, нежели вершина религиозного духа.

В эти дни рождественские украшения заполняют всё и вся, начиная от первых этажей крупных «дэпато» (универмагов, department store) и до «100-иенников» (магазины, где все без исключения товары продаются по 100 иен, т.е. примерно по одному доллару), начиная от дорогих ресторанов и до забегаловок. Всюду, всюду, всюду забавные механические Санта-Клаусы – «пришлые», как и у нас - распевают «Jingle bells» и пританцовывают в такт мелодии.

Рождественский покупательский бум наблюдается в стране Восходящего солнца последние лет …дцать, и конца ему не видно. Более всего в него вовлечены молодые японцы. Торговцы уже давно поняли, что с Санта-Клаусом в Японию пришло нечто более ценное для них, нежели западная религиозная традиция – та-то как раз так и не дошла. А пришла в Японию привычка в определенные дни года толпами приходить в магазины и оставлять в них кучу денег – просто потому, что так принято. Поэтому японские супер- и гипермаркеты по случаю Рождества проводят донельзя активный и агрессивный промоушн, ориентированный, главным образом, на подрастающее или уже подрощенное поколение.

Оказавшись в эти дни где-нибудь в районе торговых кварталов Синдзюку или парадной витрины Токио - Гиндзы, очень быстро понимаешь, что все эти «Мицукоси» - «Такасимая» - «Кэйо» и прочие крупные универмаги, устроившие своеобразный фестиваль новогодних елок, таким вот красивым способом соревнуются между собой за покупателей.

Люди не чувствуют ни малейшей духовной связи с настоящим праздником Рождества. Впрочем, они и не претендуют на это. В японском Рождестве главное – форма. История его появления в Японии еще раз подтверждает тот факт, что японцы большие мастера заимствования. Все, что касается эстетической стороны Рождества (а ведь Рождество – это не только день в конце года, но, главное, настроение и ощущение), они обставляют великолепно.

Началом сезона рождественских продаж традиционно считается момент включения праздничной иллюминации на торговых улицах и в универмагах. А на то, как зажжется «главная елка страны» на той же Гиндзе, приходят посмотреть сотни японцев.

Сейчас уже многие молодые японцы относятся к Рождеству и к Рождественскому сочельнику как к самому важному дню в году, а посему они стараются романтично провести его, встретиться с возлюбленными или друзьями, обменяться с ними подарками – словом, отпраздновать день самыми разнообразными способами. Японские туристические фирмы умело используют эти душевные порывы и тщательно к ним готовятся. Никакой импровизации, экспромт должен быть тщательно подготовлен! За месяц до сочельника, а то и раньше, на японцев обрушивается рекламно-романтическое Рождество, выражающееся в настоятельных призывах провести Рождество настоящее если не на Гавайях, то где-нибудь в отеле в Диснейленде или в каком-нибудь другом отеле Японии - это уже зависит от фантазии и кошелька возжелавшего. В такие мини-туры входит размещение на одну ночь в выбранной гостинице, праздничный ужин в ресторане отеля с праздничной же рождественской программой. Ну не красота ли? Правда и стоит такая красота от 20 000 иен (около $200) на человека. Да, и не будете же вы праздновать Рождество в одиночестве - это ведь совсем не романтично! Поэтому сами умножайте сумму на два минимум, да приплюсуйте сюда ещё и стоимость рождественских подарков, о которых стоит сказать отдельно.

Во всем мире «рождественский шоппинг» - это нечто особенное, это большой стресс. Интересно, что, согласно исследованиям зарубежных ученых, особенно страдают от неприспособленности с шоппинг-стрессу бедные мужчины, у которых во время непривычного рождественского марафона пульс, как говорят, достигает такой же частоты, как у спортсменов во время марафона настоящего…

Психологи уже давно стали давать рекомендации, как пережить это сложное время. Оказывается, для этого нужно очень четко представлять себе, что вы хотите купить, и где вы будете это искать. Легко говорить этим психологам…

И уж что совершенно точно – эти рекомендации не работают в Японии… Здесь на человека накатываются такое торговое цунами, что нужно быть не марафонцем, а супермарафонцем, чтобы его выдержать. И трудно представить себе, какими же должны быть подарки, чтобы компенсировать весь этот стресс…

Идеи часто рождаются, что называется, «на ходу». Неважно, что минут 20-30 назад ты просто проходил мимо и не задумывался о том, что и кому нужно купить. Все равно под мерный рокот голосов зазывал-Санта-Клаусов, которые активно бьются за внимание покупателей, решишься на самую невероятную покупку! Купи! Купи! Да, и не забудь завернуть все в яркую красно-золотистую бумажку – это едва ли не главное дело в японском рождественском шоппинге! Впрочем, забыть не дадут: выхватят подарок вечно кричащие «Добро пожаловать!» девушки в форме универмага, завернут единым движением тонких ручек, вручат пакет без единой морщинки и складочки на бумаге, и мягко подтолкнут посетителя к следующему прилавку – выбирайте, гости дорогие, что душе угодно, вы ведь наверняка еще не все купили…

Тяжело стало носить подарки? А службы доставки на что? Они есть в любом уважающем себя универмаге - развезут и разошлют вашим родственникам и друзьям подарки и подарочки, которые вы прикупили, подавшись массовому рождественскому ажиотажу. Укажите только адрес и дату вручения, да не перепутайте ничего с рождественского угара, и будьте уверены – получатели увидят ваши подарки в срок.

Единственный способ хоть на время вырваться из этой круговерти – это забиться в какой-нибудь ресторанчик или кафе, которых предостаточно на верхних этажах все тех же «дэпато», передохнуть и отметить удачный шоппинг. Но и тут не дадут расслабиться – набежит стая подружек, которые тоже как бы случайно оказались в этом бойком, раскрученном телевидением месте, и одолеют тебя вопросами о том, кто, что кому купил и что же еще осталось купить…

Конечно, чаще других участвуют в такой предрождественской суете молодые японки. Они стайками порхают от одной витрины универмагов к другой, бурно обсуждая свои состоявшиеся и будущие покупки. Впрочем, есть и «одиночки», которые, как правило, уже давно решили для себя вопрос что покупать и кому. Кому? Конечно, себе! Пойти в «Louis Vuitton» прикупить для себя любимой на Рождество сумочку вожделенной фирмы или целенаправленно отправиться в «Tiffany& Co» за колечком с розовым брильянтиком в форме сердечка, о котором мечтала весь год, откладывая на заветную вещицу, чтоб порадовать себя перед Рождеством…

Покупки подарков на Рождество самой себе любимой – это в Японии далеко не «из ряда вон», не только каприз одиноких и обеспечивающих себя японок. Это – явление, которое стало популярным и даже обычным в последние годы, проходя под девизом «все, что хочу – куплю себе сама: тур в Европу, колечко от Van Cleef&Arpels и т.д.». Это, господа, эмансипация докатилась до Японских островов в такой неожиданной форме, попутно рассеяв миф о покорных и зависимых от мужского начала женщинах Востока.

И совсем уж занятное зрелище – японские кондитерские вечером накануне Рождества. Очереди за «курисмасу кэйки» (Christmas cake, рождественскими тортиками всевозможных форм и размеров, очень-очень красивыми) выстраиваются нешуточные. Да и не до шуток – раз Рождество, то как же без тортика? Очереди растут к вечеру: чем позже, тем больше шансов купить этот атрибут Рождества со скидкой, ведь завтра он никому не будет нужен и за 50% от сегодняшней цены…

Все сказки заканчиваются. Закончится и Рождество. Оказавшись утром все на той же Гиндзе, спрашиваешь себя: что это было? И было ли? Гиндза, дай ответ! Не дает ответа… Где Санта-Клаусы? Где крики зазывал? Где сумасшедшая толчея? Где, наконец, все те бесчисленные свечи и те елочки, что переливались огнями на каждом углу? Нет от них и следа, пусто, серо, безлюдно и безвидно на главной торговой улице Японии. Печально, девушки? Не грустите, ведь все через год повторится…


Лара Полукарова


Постоянный адрес этого материала в сети Интернет –
http://ru-jp.org/polukarova_01.htm

---

"КОНВЕРТИРОВАНИЕ" НАЛИЧНОСТИ: ЯПОНСКИЙ ПОДХОД


Все взаимосвязано

Люди, изучающие язык страны восходящего солнца, часто обращают внимание на то, как многозначно и труднопереводимо на другие языки японское слово мусуби - узел. Это может быть как обычный узел на веревке, так и семейные узы, как подписание делового договора, так и вообще заключение, завершение, финальная стадия какого-либо процесса.



Кто знает, может быть, такая многозначность не случайна и отражает глубокую взаимосвязь всего и вся в японской культуре? Или демонстрирует присущее японцам стремление увязывать воедино самые разные подходы к решаемым проблемам и именно таким образом доводить любое начатое дело до логического конца? А, может быть, это просто внешнее проявление той важной роли, которую в традиционной японской культуре играли шнуры и веревки?

В самом деле, за какой предмет традиционной японской культуры ни возьмись - почти обязательно под рукой оказывается шнур. Вот кимоно - на нем нет ни единой пуговицы, ни единого крючка, оно завязывается системой поясов и тесемок, придавая фигуре типично японский силуэт. Красивые узлы из длинных волос - основа традиционных причесок, причем как женских, так и мужских. Миниатюрные фигурки нэцкэ привязывали к поясу. Самурайские мечи их владельцы носили на перевязи, а средневековые военные доспехи состояли из элегантно связанных вместе пластин лакированного дерева. Древние книги сворачивали в свитки и перевязывали шнурками. Какими бы скромными ни были дары, приносимые богам, вышестоящим покровителям, друзьям или соседям, их всегда затейливо заворачивали и изысканно обвязывали.

И что интересно: многие японские обычаи завязывания и перевязывания благополучно дожили до наших дней. Примерами тому - красивая и функциональная упаковка покупок в японских универмагах, переноска различных предметов в умело завязанных квадратных платках фуросики, наконец, расцвет высокоразвитого искусства обертывания и увязывания подарков. С подарками в Японии не принято обходиться небрежно. Напротив, их следует преподносить так, чтобы сам вид их уже был приятен получателю - и тогда он, получатель, не преминет с чистой совестью сообщить об этом дарителю. "Голый" подарок, без упаковки и красивых тесемок, в Японии немыслим - это уже будет и не подарок вовсе, а прямое издевательство над человеком.

Есть, есть что-то такое в японской традиции, что заставляет людей обязательно укутывать и обвязывать всё, что угодно - обвязывать красиво, должным образом и с приличествующим случаю тщанием…

Заверните!

Сказанное в полной мере относится и к старой японской традиции дарить в виде подарков… деньги, а, точнее, конечно же, деньги "упакованные", т.е. конверты с деньгами. Кстати говоря, и в этой традиции тоже всё как-то по-японски взаимосвязано: чувство и долг, изысканность формы и прагматичность содержимого, полет фантазии дарителя и необходимость следовать строгим правилам "языка подарков", которыми буквально опутана процедура дарения.

Безусловно, главное, что делает в буквальном смысле денежный подарок настоящим подарком - это конверт, в который вкладываются банкноты. Для "серьезного" подношения обязательно используют васи - изготовленную по традиционной технологии бумагу с мягкой, фактурной, приятно шершавой на ощупь поверхностью. Но ошибется, ой как ошибется тот, кто перетянет тугую пачку денег резинкой, обернет ее в бумагу васи и на этом успокоится, посчитав, что подарок готов ко вручению. На самом деле всё только начинается…

"Сделай сам"

Сегодня японцу нет необходимости самому входить во все тонкости "сборки" денежных подарков. К его услугам обширнейшая литература, полная полезных советов на тему "как, сколько, когда, в чем и кому дарить", а также продукция, производимая профессионалами подарочного бизнеса - готовые наборы типа "сделай сам", используя которые, каждый может почувствовать себя ревнителем самых строгих традиций.

В такие наборы входит все необходимое для правильной подготовки подарка - за исключением, разве что, собственно даримых денег, которые приходится добывать и вкладывать в конверты самостоятельно…

Денежные подарки для японцев - это повседневная и привычная материя, и потому приобрести наборы типа "сделай сам" - не проблема. Они продаются в самых разных местах, начиная с дешевых "100-иенников", в которых все товары стоят 100 иен (около одного доллара), и кончая роскошными специализированными магазинами и отделами крупных универмагов, где сотней иен, конечно, уж точно не обойдешься…



Кстати, уже при покупке наборов начинает действовать первое из множества писаных и неписаных правил дарителя: покупать конверт нужно примерно за 1, ну 2 процента от суммы, которую планируешь вручить. Иными словами, даже в 100-иеновом конверте в общем-то не принято дарить меньше 10000 иен - а это, кстати сказать, как раз номинал самой крупной японской банкноты, находящейся сегодня в обращении.

Лицом к лицу

Итак, что же находится внутри пакета "сделай сам"? Прежде всего, это небольшой, внешне очень простой конверт, предназначенный собственно для упаковки денег. Его размер в точности соответствует размеру японских банкнот. Процесс подготовки подарка и начинается с того, что даритель кладет в этот конверт необходимую сумму. Но как кладет? Наверное, японцы не были бы японцами, если бы оставили решение этого важного вопроса на усмотрение дарящего. Нет, здесь тоже действует жесткое правило: банкноты нужно класть в конверт так, чтобы, открывая его с лицевой стороны, получатель сразу увидел лица изображенных на банкнотах деятелей. Положить деньги по-иному считается невежливым. Теперь дело за малым: написать на лицевой стороне свой адрес, фамилию и имя, а на оборотной, внизу - общий номинал содержимого, чтобы получатель не очень долго гадал, что же это такое ему дарят в коверте-то... Судя по образцам и пособиям, надпись эта должна быть простой и лаконичной: "Деньги: ____ раз по 10000 иен". Пробел должен в меру своих возможностей заполнить сам даритель. Уже отсюда следует, что дарить меньше 10 тыс. как-то не принято...



Что такое мидзухики?

Главным украшением внешнего конверта служат сложные узоры из красивых разноцветных нитей, опутывающих белоснежную бумагу. Надо ли говорить, что и эти узоры - это не просто узоры, а зримое воплощение древнейшей традиции…

Когда-то, давным-давно, а точнее, в 607 году, из Китая вернулось на родные острова японское посольство. Среди прочих диковин оно привезло подарок китайского правителя императору Японии. Сей дар Китая был уложен в ящик и закрыт крышкой, декорированной пышной розеткой, сплетенной из белых и красных шнуров. Эта китайская коробочка и положила начало японской традиции украшения подарков красными и белыми (или золотыми и серебряными) нитями. Из императорских покоев она шагнула в среду придворных, а оттуда мало-помалу проникла и в широкие круги японского общества.

С эпохи Хэйан (IX-XII вв.) в Японии для украшений такого рода используются тонкие цветные шнуры, сплетенные из длинных полосок раскрашенной японской бумаги васи и покрытые специальным крахмальным клейстером. Язык не поворачивается назвать эти произведения бечёвками, хотя по технологии изготовления это именно бечёвки. За прошедшие с тех пор века плетение из мидзухики - так эти нити называются по-японски - стало одним из самых уважаемых традиционных искусств наряду с икэбана и оригами. Чаще всего в композициях мидзухики изображаются журавль и черепаха - известные символы счастья и долголетия, нередко встречаются растительные мотивы - цветы сакуры и сливы, ветки сосны и бамбука…

Среди других особенностей современных конвертов - украшение носи (ударение на "о") в виде сложенного из бумаги многоугольника или просто отрезка нити, приклеенное в правом верхнем углу. Оно также указывает на то, что перед нами - подарок, чаще всего - новогодний. Эта традиция тоже идет с хэйанских времен - тогда аристократы к каждому подарку прилагали ветку с привязанной к ней листком бумаги, содержавшим стихотворные строки. А сегодня слово носи стало синонимом подарка, и вся эта красочная упаковка называется носи-букуро, буквально - "подарочный конверт"…

Пора завязывать!

Сложную символику хитросплетений мидзухики дано разгадать не каждому, более того - даже не каждому японцу. Существует, однако, азбука "узловедения", которой владеет каждый уважающий себя японский человек. Первые три "буквы" такого "алфавита" изображены на рисунке.



Крайний левый, "глухой" узел называется по-японски мусуби-кири - что-то вроде "узел, который нельзя развязать", "узел, который можно только разрубить". Центральный узелок хорошо известен нам под названием "бантик", но в Японии он называется тё-мусуби - "узел-бабочка". Наконец, третий узел, который по-русски хочется назвать "улитка", носит японское название аваби-мусуби (аваби - это такой моллюск, он еще называется "морское ушко").

Каждый из узлов несет свой смысл. "Глухим" узлом завязывается конверт с деньгами в том случае, когда они преподносятся в честь события, повторение которого не предполагается - свадьбы, например.

"Бабочкой" ("бантиком") украшают конверт, когда хотят, чтобы данное событие повторялось снова и снова. Символика здесь проста и прозрачна: такой узел всегда можно развязать и снова завязать.

Улитка - универсальный узел, которым можно пользоваться всегда, надо только помнить, что если деньги вручаются в час радостного события, то свободные концы узла должны уходить вверх, в случае печального - чаще всего вниз. То же самое, впрочем, относится и к "глухому" узлу. Такова традиция…

Письмецо в конверте

Следующий шаг в оформлении денежного подарка - наклеивание на внешний конверт узкой полоски, в верхней части которого пишется благопожелание, а в нижней - фамилии и имена дарителей, ранжированные по старшинству, по родству или по должности. Места на полоске мало, поэтому пожелания по необходимости будут краткими - впрочем, емкий иероглифический язык позволяет сказать о многом одним-двумя символами. Предусмотрены традицией и универсальные языковые штампы, которые подходят почти к любым радостным событиям. Среди них первое место держит, безусловно, иероглиф дзю ("долголетие", "многие лета") одинаково подходящий для свадьбы, юбилея и многих других празднований…



Все такие надписи принято делать кисточками, хотя в последнее время допускается и использование авторучек. Однако если речь идет о "серьезных" подарках, богато украшенных композициями мидзухики, то применение волосяной кисти становится обязательным. Сами надписи пишут отчетливо, черной тушью - в случае радостных событий и специальной блекло-серой тушью - в случае событий печальных.

Японский подарок, в том числе денежный подарок, никогда не бывает абстрактным. Для кого он предназначается, по случаю чего дарится? От этого зависит вид конверта, характер узлов мидзухики, текстовая часть и т.п. Подробные инструкции на данный счет прилагаются к подарочным "наборам", а элементарные представления можно получить, зная даже азы "узловедения". Другое дело, что число случаев, по которым в Японии принято дарить деньги, намного превосходит фантазию иностранцев.

Ну что, казалось бы, можно отметить денежными подарками? Понятное дело - свадьбу, рождение ребенка, новоселье, Новый год, юбилей. Но такими же подарками отмечаются в Японии и поступление в университет, выпускной вечер, достижение совершеннолетия, выписка друга из больницы, его отъезд в другой город и т.п. Кроме Нового года, деньги принято дарить в июле, в разгар летней жары - вместе с пожеланиями доброго здоровья. Денежными пожертвованиями отмечают и траурные события - кончины близких и коллег, деньги жертвуют в храмы и т.п.

События и подношения

Как уже говорилось, на свадьбу молодым принято дарить деньги в конвертах, завязанных глухим узлом мусуби-кири из красных и белых либо из золотых и серебряных нитей (предполагается, что раз завязанные семейные узы больше развязывать не придется). Кстати сказать, и в речах на свадьбе не принято использовать такие внешне безобидные слова, как "снова" или "опять", ибо в них содержится намек на возможность повторения столь уникального события. Поэтому многие гости, измученные подобного рода условностями, заранее пишут свои поздравления и потом зачитывают их с разной степенью артистичности.

Что касается самих денежных пожертвований, то можно, конечно, принести их непосредственно на свадьбу, но традиция предписывает вручать конверты с деньгами заранее, скажем, за неделю, а лучше за месяц до бракосочетания. Интересно, что в базовых благопожелательных надписях на конвертах с деньгами сохраняются региональные различия: в большинстве районов страны на конвертах, как правило, пишут "Многие лета", но в районе Осаки и на острове Сикоку - "Поздравляем со свадьбой!"

Рождение ребенка отмечается вручением счастливым родителям конвертов с деньгами, завязанными "узлами-бабочками" из алых и белых либо из золотых и серебряных нитей (намек на то, что такое дело неплохо бы и повторить). Деньги принято дарить в течение месяца после появления на свет малыша.

Поступление в университет, окончание оного, достижение совершеннолетия отмечаются сразу после этих радостных событий денежными презентами, украшенными "бабочками" из белых и красных нитей.

С Запада пришла в Японию традиция праздновать "золотые" и "серебряные" свадьбы. Разумеется, в эти дни юбиляры среди прочих получают также денежные подарки, которые им приносят в конвертах, перевязанных алыми и белыми, либо золотыми и серебряными нитями, завязанными теми же "бантиками".



Собственно юбилеи в Японии тоже, конечно, отмечаются, но, как говорится, в свое время. Здесь местная традиция пока оказывается сильнее пришлой: если на Западе юбилейный возраст кратен 10 или, в лучшем случае, 5 годам (50, 55, 60…), то в Японии юбилеи - это 61, 70, 77, 80, 88, 90 и 99 лет. Каждая из этих дат имеет свое красивое японское название и некое философское обоснование. Так 61 год называется канрэки, дословно - "возвращение к началу истории": имеется в виду, что человек завершил в своей жизни 60-летний цикл и - о радость! - пошел на новый круг. Возраст 88 лет называют "рисовым долголетием" (бэйдзю), поскольку иероглиф "рис" напоминает по начертанию записанное иероглифами число 88. О 99-летнем патриархе говорят как о человеке, достигшем возраста "белого долголетия" (хякудзю) - здесь обыгрывается тот факт, что 99 - это почти 100, а по-японски иероглифы "белый" и "сто" читаются одинаково - хяку, да и по форме отличаются только одной чертой…

В любом случае за несколько дней до знаменательной даты, в крайнем случае - накануне ее, юбиляры получают конверты, перевязанные красно-белыми "бабочками" в знак того, что им желают праздновать подобные события еще не раз.

"Бабочки" украшают также денежные подарки по случаю Нового года, новоселья или окончания перестройки дома, счастливого избавления от болезни, дары "на посошок" уезжающим в отпуск друзьям, "подъемные" ослабевшим в летнюю жару и многие другие презенты.



Печальные моменты, связанные с окончанием земной жизни, отмечаются с помощью простых белых конвертов, перевязанных "глухими" узлами мусуби-кири или "улитками", которые сплетены либо из черных и белых, либо только из серебряных нитей. При этом свободные концы нитей обычно минорно смотрят вниз. Такие узлы используются для того, чтобы "исключить" повторение подобных событий в будущем.

Как сложится?

Но вот, наконец, деньги во внутренний конверт уложены, он подписан, внешний конверт с требуемой композицией мидзухики выбран и тоже украшен соответствующими надписями. Наступает самая ответственная стадия подготовки - финальная сборка подарка. Правила хорошего тона предписывают вкладывать внутренний конверт во внешний так, чтобы их лицевые стороны были ориентированы в одном направлении - на получателя.



Последняя тонкость подстерегает отправителя при завертывании клапана с обратной стороны внешнего конверта. Дело в том, что его можно сложить двумя способами. Первый как бы оставляет открытым вход в конверт, второй его накрепко запечатывает. Надо ли говорить, что первым способом складывают конверты, которые преподносятся во время радостных событий, а вторым - закрывают вход для новых печалей и напастей… Главное - не перепутать!

Дорогого стоит

Увы, все произведения уникального японского искусства упаковки денег недолговечны, как цветы сакуры. И простые, и самые элегантные японские подарочные конверты устроены так, что при вскрытии они безнадежно теряют свою форму (может быть, именно поэтому в старой Японии редко пользовались сургучом как "гарантом" конфиденциальности переписки).

Да и не для того японские люди дарят друг другу денежные средства, чтобы любоваться на их упаковку. Деньги в этом мире, безусловно, нужнее конвертов для их хранения. Но если перед тем, как открыть письмо с ценным даром, человек хотя бы на мгновение остановит свой взгляд на изысканном плетении цветных нитей, потрогает шершавую бумагу, подумает с благодарностью о друге, который о нем позаботился… Тогда короткая жизнь бумажного конверта будет прожита не зря, а труд мастеров, вложенный в такое простое и такое сложное изделие, не пройдет даром...


Евгений Кручина


Постоянный адрес этого материала в сети Интернет-
http://ru-jp.org/konverty.htm

---

В ЯПОНИИ В ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА ГЛАВНЫМ ПОДАРКОМ СЧИТАЕТСЯ ШОКОЛАД

ТОКИО, 14 фев - РИА Новости, Андрей Фесюн.
В этом году 14 февраля японцы в 53-й раз отметяли День Святого Валентина.

Традиция делать подарки любимым пришла сюда в послевоенные годы вместе с волной европейской культуры, однако, как и многие другие заимствования, претерпела некоторые изменения.

Известно, что в Японии в этот день, в отличие от западных стран, главным подарком считается шоколад, и дарят его не молодые люди девушкам, а наоборот.

Хотя в последнее время девушки все чаще балуют себя сами. В этом году в преддверии праздника появились специальные товары и услуги, ориентированные именно на прекрасную половину человечества.

Наиболее необычные из них - это ювелирные украшения, в которых металл сочетается с пластиком, сделанным в форме шоколадной конфеты. Например, ажурная диадема с семью зубцами, увенчанными пластиковыми «конфетами», часть которых сделана в форме сердца, стоит $595. Есть диадема поменьше, украшенная всего тремя «конфетами» под белый шоколад, с большим сердцем в центре. Кольца, цепочки с конфетным кулоном или резинки для волос обойдутся дешевле - около $30-60.

По словам продавщицы отдела, где выставлены эти изделия, пока нашелся покупатель только на одну большую диадему. В основном спросом пользуются цепочки с кулоном в виде пирожного и такие же кольца.

«Чаще эти украшения покупают девушки для себя. Молодые люди берут их для своих подруг гораздо реже», - рассказала она.

Еще одно необычное предложение, появившееся в преддверии праздника, - шоколадный массаж. Такую услугу дамам предоставляет одна из первоклассных гостиниц Токио. Считается, что запах какао и кофеин помогают расслабиться и снять усталость.

При этом полностью отказываться от традиций японцы не собираются. Шоколадные отделы забиты конфетами и пирожными всех сортов и размеров в самых разных упаковках: в форме сердца, в сундучке или просто строгой коробочке с рисунком или бумажным бантом.

Не исчезли в этом году и наборы для мужчин: ремень и коробка трюфелей, носки и узелок с шоколадными конфетами, набор носовых платков и шоколадное печенье в форме сердца и многие другие.

Однако особым знаком внимания считается шоколад, приготовленный собственноручно. Редкая газета или журнал не опубликовала рецепт лакомства.

По некоторым оценкам, продажи шоколада ко дню Святого Валентина в Японии составляют более одной восьмой от годового объема.

Считается, что впервые об этом дне в Японии упомянула компания Morozoff, названная по фамилии выходцев из России, основавших в городе Кобе шоколадную фабрику, которая впоследствии перешла к японцам. В феврале 1936 года в англоязычной газете, выходившей в Японии, появилась реклама ее шоколада с предложением подарить его на День Святого Валентина. Однако развития это тогда не получило.

После войны, когда Японию захлестнула волна европейской культуры, об этой традиции стали упоминать в газетах, но следующая попытка предложить шоколад в качестве подарка относится к 1956 году. Именно этот год считается точкой отсчета японской традиции празднования Дня Святого Валентина.

В феврале одна шоколадная компания провела «Распродажу ко Дню Св. Валентина». Об успехах этой акции не сообщается, однако известно, что два года спустя, когда в одном из магазинов Токио была организована аналогичная кампания, его владельцы смогли продать только три плитки шоколада и одну праздничную открытку - о Дне Святого Валентина никто не знал.

Позднее один из магазинов, подавляющую часть посетителей которого составляли девушки, решил попробовать рекламный слоган «Сделай подарок любимому мужчине!» - довольно откровенно для того времени. Но смелость себя оправдала, и в 1959 году в этом магазине появились шоколадки в форме сердца с надписью на обертке: «Раз в год есть прекрасный день, когда женщина признается мужчине в любви», а еще год спустя желающим стали предлагать написать на шоколадке имя того, кому он предназначался, и имя дарящего. Успех не заставил себя ждать, и идею подхватили крупные компании.

Одна из них провела опрос, который показал, что о Дне Святого Валентина тогда знали в лучшем случае 3% японцев. Чтобы внедрить в массы идею дарить шоколад в этот день и тем самым увеличить продажи, компания оплатила широкую рекламную кампанию в газетах, женских журналах, на радио и телевидении. Следующий опрос показал, что о Дне Св. Валентина знают уже 90% японцев.

В 1970-х на смену признания в любви пришло понятие «гири-чоко» (дословно «шоколад долга»). Такой шоколад можно было дарить кому угодно просто в знак расположения. И если раньше таким образом свои чувства выражали преимущественно взрослые дамы, то теперь мода дарить шоколад охватила школьниц и студенток. Разумеется, это также было сделано с легкой руки производителей сладкого.

Не без их содействия в 1980-х годах появился и «белый день» - ровно через месяц после Дня Святого Валентина уже молодые люди дарят девушкам белый шоколад.

[ARFox]

Для сугреву

Японцы воображают, что у них теплая зима, игнорируют батарейное отопление и отказываются признавать, что им зверски холодно, даже когда на улице плюс 3, шпарит ливень со снегом, а они, допустим, едут на велосипеде в трех тонких слоях синтетики. Для поддержания видимости теплоты изобретена масса таких средств, которые если сложить по объему финансовых вложений, наверняка можно было бы снабдить страну центральным отоплением. Электротапочки и одеяла, керосиновые печки и электрообогреватели, стол-кровать с одеялом...Один из главных сезонных товаров - каиро. Я никак не могла понять, что это за слово, с "chiro" оно никак не ассоциируется. Это любые приспособления, которые являются источником тепла для небольшой поверхности тела человека :) Чаще всего они в виде плоских пакетиков для ношения в карманах, также бывают, кажется, стельки с подогревом. Химия туда залита таким образом, чтобы некоторое время выделять сухое тепло.

Продаются например в таких упаковках



А еще есть такая сомнительная вещь - подогреватели живота для женщин.



Считается, что зимой очень полезно греть низ живота и поясницу: улучшает кровообращение, пищеварение. По-моему, в России по поводу нагревания живота совсем другое мнение, да и вообще, такой подогрев в сочетании с голыми ногами в коротких юбках зимой, начиная с самого детского возраста....Все это выглядит бессмысленно, беспощадно и губительно для репродуктивного здоровья.

Ну и конечно японцы бы не были японцами, если бы не придумали сто миллионов хорошеньких изощрений вокруг темы согревания рук.

Для велосипедистов и компьютерщиков. Актуально - первые ездят по любой погоде, вторые имеют тенденцию зимой работать в неотапливаемом из экономии помещении.



Горячее сердечко, речарджебл :)



Sanyo Eneloop вообще придумали несколько предметов для согревания рук и карманов. Наиболее известны вот эти





В Японии трудно купить по-настоящему теплое пальто на подкладе, скажем (если это не спортивный пуховик, те конечно феерически теплые), многие японцы продолжают упорно притворяться, что им не холодно, и могут например одеваться так: 2 майки, рубашка, пиджак или ветровка, а сверху большой шарф, нарукавники, гетры, перчатки, и еще на шею этот...как его...нашейник? Часто из флиса (разве он вообще греет?), и вот этот например тоже на батарейках.



Я, если честно, все это мракобесие не разделяю. Нет батареи - включим кондиционер на обогрев, иначе сэкономленные средства придется тратить на лекарства. Мерзнет тело - теплые колготки, перчатки и хорошие сапоги. И чаю почаще горячего. Зима - это серьезно :)


Источник

[ARFox]

Новая мода на сумочки.
Orishiki, они же сумки-оригами от Наоки Кавамото




Модное оригами. Сумки Orishiki от Наоки Кавамото

Женщина без сумочки, что курильщик без зажигалки, - можно, но сложно. Неудачно подобранная сумочка может испортить и первое впечатление о человеке, и настроение, а иногда даже личную жизнь или карьеру. Впрочем, так можно сказать о любом аксессуаре, но сегодня речь пойдет именно о сумочках, точнее, о новой коллекции сумок-оригами под названием Orishiki, которые дизайнер Наоки Кавамото (Naoki Kawamoto) представила в Токио на известной выставке DesignTide 2010.

Сумочки Orishiki это нечто из будущего с оглядкой на прошлое. Так, у японцев было принято брать с собой в баню небольшой кусок полотна "сики", который служил сперва ковриком, а потом - чем-то наподобие самодельной сумки, куда после купания заворачивали одежду, переодеваясь во все чистое и свежее. Сегодня же ассортимент "фуросики" (фуро - по-японски "баня") широк и разнообразен, да и используется он как в качестве рюкзака или сумки для продуктов, так и в качестве портфеля. Существуют также и "парадные" фуросики, куда упаковывают подарки к празднику и сувениры для тех, кто приехал в Японию погостить.







Что же касается Orishiki, это так называемые "коврики-оригами", которые состоят из многогранных листов, плотных и твердых, и складываются как в небольшие сумочки-клатчи, так и в самые настоящие дорожные чемоданы или же рюкзаки. В таких сумках можно носить как мелкие вещи, вроде косметики, кошелька и предметов личной гигиены, так и громоздкие, вроде бытовой техники, инструментов, стройматериалов.





Внутри и снаружи Orishiki покрыты мягкой бархатистой тканью, а также, по необходимости, оборудованы внутренними карманами или ремнями, чтобы содержимое не выпало и не повредилось при транспортировке. Быть может, искусством эти аксессуары и не назовешь, но нельзя отрицать, что они стильные, оригинальные, необычные и бесспорно привлекающие внимание.



Источник

[kimiko]

Цитата

ARFox писал: В ЯПОНИИ ХАРАКТЕР ЧЕЛОВЕКА ТЕЧЕТ ПО ЕГО ВЕНАМ - http://anijoin.by/to...post__p__125924

ARFox, если ты не против, то я добавлю про кровь ещё :)

 48.png (21,68К)
Количество загрузок:: 106 Группа крови и японцы

Жители самых различных стран и континентов издревле придумывали сотни и тысячи обычаев, гаданий, суеверий и способов идентификации друг друга по принципу «если, то». Так в Японии очень сильно распространено деление всех окружающих по группам крови.

В зависимости от того, какая у человека группа крови, он наделяется определёнными качествами и в определённой степени загоняется в некоторые рамки.

Как известно, существует четыре группы крови: 1, 2, 3, 4 или 0, A, B, AB. Учёные обратили внимание на существование нескольких групп крови в конце XIX века и с тех пор то здесь, то там возникают теории о превосходстве обладателей одной группы крови над другими. А ведь по сути вся разница состоит исключительно в биохимическом составе крови, структура которой передаётся по наследству. Также следует заметить, что в разных странах и регионах присутствует различное количество обладателей той или иной группы крови. У японцев, в частности, преобладает 2-я (A) группа крови. Также в различных странах развились мнения о превосходстве именно «местной» группы крови над всеми остальными.

Тем не менее, в европейских странах «учение о группах крови» не получило такого широкого распространения, как в Японии. Возможно, это можно объяснить тем, что в Европе население до такой степени разнородно и во всех людях смешалось такое количество самой разной крови, что нет необходимости разделяться ещё и по такому принципу. В Японии же, наоборот, население в большей степени однородно, в связи с чем и появилась потребность в выделении «главенствующей» группы крови.

Однако, разумеется, учёные не поддерживают мнение большинства и по-прежнему (и совершенно оправданно) считают, что между людьми разных групп крови не существует каких-то различий, что кто-то, банально, хуже, а кто-то – лучше. Но суеверие изжить чрезвычайно трудно и этим успешно пользуются японские дельцы, выпускающие самые разнообразные товары, «рекомендуемые» людям с той или иной группой крови. Большую часть суеверных людей составляют женщины, поэтому основная продукция и рекламные акции нацелены именно на них.

Сильная вспышка интереса к группам крови в Японии появилась около 15-20 лет назад, когда ни одно уважающее себя ток-шоу не обходилось без обсуждения групп крови и черт характера, с ними увязанных. Если на телеэкране появлялась знаменитость, то в интервью непременно затрагивался вопрос о группе крови. Одно время существовало также ток-шоу навроде «У меня первая группа крови!», где выступающие показывали, насколько они выделяются в лучшую сторону. Учитывая, что в Японии первая группа является самой распространённой, то отбоя у шоу не было.

Ведущими специалистами в изучении групп крови и человеческих качеств в настоящее время является семья Номи, которую сейчас возглавляет Номи Тоситака. Тоситака-сан часто выступает с докладами в крупных японских компаниях и многие из его рекомендаций предлагается использовать в качестве методов управления коллективом. Кстати, о рабочем коллективе: в ряде компаний при заполнении анкеты для поступающих на работу, необходимо заполнить специальную графу о группе крови, из чего следует, что любой японец просто таки обязан знать свою группу крови. Да и без поступления на работу любой японец фактически обязан знать свою группу крови – этот показатель весьма часто используется в качестве критерия при установлении разного рода взаимоотношений и человек, не знающий свою группу крови, воспринимается недружелюбно. Точнее, японец считает, что такой человек что-то скрывает, причём скрывает что-то не очень лицеприятное, поэтому отнесётся к такой личности с известной прохладцей. Эту особенность японского менталитета и культуры следует учитывать бизнесменам и политикам разного круга деятельности – если вы хотите установить прочный контакт с представителями японской нации, будьте готовы к тому, что в разговоре, особенно неформальном, вашей группой крови вполне могут невзначай поинтересоваться. Также следует знать, какие именно качества присущи представителям разных групп крови.



По Номи можно выделить следующие черты характера для каждой из групп:
1-я группа (или «0»). Это сильные, целеустремленные лица, в душе лидеры, энтузиасты, оптимисты, преуспевающие во всех областях деловые люди.
2-я группа (или «А»). Для лиц этой группы крови характерна любовь к порядку и организованность. Они уделяют внимание мелочам и деталям, трудолюбивы и усердны, спокойные и аккуратные, во многом идеалистичны. Отличные исполнители.
3-я группа (или «В»). У лиц с этой группой крови проявляются горячность и необузданность, творчество и созидательность, высокая способность к концентрации внимания, нешаблонность в поступках, гибкость. Типичные генераторы идей.
4-я группа (или «АВ»). Лица с такой группой крови — лидеры и хорошие организаторы, дипломатичные в отношениях, рациональные в поступках. Им присуще богатое образное воображение.

Как видно из классификации, каждой из групп присущи какие-то свои особенные плюсы, но тем не менее японцы упорно считают первую группу лучшей. Наверное, именно в связи с этой эйфорией, бизнесмены выпускают даже такую мелочь, как брелки, предназначенные для людей с той или иной группой крови. А маркетинговый ход компании, продающей безалкогольные напитки, изрядно увеличил прибыль, а ведь всего-то на баночках написали: «Рекомендовано для людей такой-то группы крови».

Источник: http://leit.ru/

Сообщение отредактировал kimiko: 19.12.2010 - 20:55

[ARFox]

НОВЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖАНР КЭЙТАЙ-СЁ:СЭЦУ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНОЕ ЯВЛЕНИЕ


Махнёва Д.А.
МКЦ «Сибирь-Хоккайдо»,
г. Новосибирск



В последние годы в Японии в средствах массовой информации появляется всё больше и больше заявлений о господстве кэйтай-культуры, то есть образа жизни, неразрывно связанном с сотовым телефоном.

Можно сказать, что индустрия сотовых телефонов, развиваясь, меняет Японию. Так, сравнительно недавно появился новый литературный жанр кэйтай-сё:сэцу (携帯小説), – жанр действительно новаторский (начало бума кэйтай-сё:сэцу относят к 2000 г.) [1], поэтому в отечественной японистике ещё не закрепилось однозначного перевода этого понятия. Возможные варианты перевода – «мобильные романы», «романы, написанные на сотовых телефонах», «телефонные романы» [2]. Во избежание путаницы здесь и далее мы будем использовать японское название этого феномена, а именно кэйтай-сё:сэцу.

Возникновение такого жанра в литературе, на наш взгляд, связано не только с нововведениями в области высоких технологий, но и с изменениями в характере культуры.

Согласно статье в «Ёмиури-симбун», «к.с.* – это повесть или роман, записанный горизонтальными рядами и выложенный на специальных сайтах для мобильных телефонов» [4, с. 16]. Наиболее популярные произведения, в силу востребованности читателями, издаются в бумажном виде [4]. Ряд японских исследователей считают, что напечатанные к.с. уже перестают быть таковыми, и что их нужно читать только на сотовом телефоне соответственно названию самого жанра [см. 5, 6]. Другие, например профессор университета Васэда Исихара Тиаки, критикуют такую позицию, называя её «экранным фундаментализмом» (при таком подходе жанр к.с. «запирается» в сотовом телефоне) [7, с. 21-24]. Кэйтай-сё:сэцу как жанр зародился в 2000 г. после создания сайта Махо:-но i-рандо (яп. Магический остров), на котором пользователи сотовых телефонов могли бесплатно выкладывать свои произведения и свободно комментировать чужие. Количество опубликованных на сайте к.с. рекордно возросло до миллиона в 2006-2007 гг. [8]

Именно в эти два года опубликованные в бумажном виде к.с. монополизировали первые 3 места в рейтинге бестселлеров [9, 10]. Так, например, «Небо любви» (Мика) было продано в 2.6 миллионов копий, а «Красная нить» (Мэй) почти в 2 миллиона (данные журнала «Нью-Йоркер»[11] на декабрь 2008 г.). Первым к.с. с огромным тиражом стал роман “Deep Love” (Yoshi), поступивший в продажу в печатном виде в 2002 г.: на сегодняшний день продано свыше 2.5 миллионов экземпляров [см. 1], второй взлет продаж относят к октябрю 2005 года, когда появился в печати роман «Подарок ангела» (Chaco) [7, с. 58].

Таким образом, к.с. изначально развивался как онлайн-феномен: многие миллионы читателей получали бесплатный доступ к произведениям, написанным на сотовом телефоне. Только когда самые популярные из них вышли в печать, общество узнало о нераспознанной, но реально существовавшей молодежной субкультуре [11].

Секрет их популярности в том, что к.с. отличаются от другой прозы, бросаются в глаза, тем самым обеспечивая себе высокие продажи [7, с. 33]. Формальные особенности жанра обусловлены спецификой мобильных телефонов, а именно: горизонтальное написание, обилие диалогов, которые легко «помещаются» в экран телефона, большое количество абзацев, эллиптические синтаксические конструкции, отсутствие красочных описаний и определений, преобладание азбуки хирагана и т.д. Что касается композиционной специфики к.с., то интересными представляются особенности, выделенные японским исследователем Ёнэмицу Кадзунари [12]:

1. Указание на то, что к.с. основан на реальных событиях (Д.М.: позволяет сострадать и плакать, главное – ощущение реальности).

2. Событийное ядро – любовная история молодой девушки (Д.М.: основная масса читателей – девушки от 10 до 30 лет, к тому же необходимо учесть феномен деполитизации современной литературы).

3. Постоянные трагедии в жизни главной героини и её окружения: издевательства в школе, предательства, изнасилование, неизлечимые болезни, наркотики, смерть любимого человека, покушения и т.д. В конце романа героиня непременно должна найти «истинную любовь» (Д.М.: поскольку несчастья главных героев намеренно утрированны, читательницы «успокаиваются», что они правильно живут. Кроме того, как пишет Наканиси Синтаро: [13], героини не ждут помощи от общества, поскольку наступила «эпоха одиночек». Мы можем говорить о смещении социально-психологических установок японцев в сторону индивидуализма).

4. Быстрый темп развития событий: несчастья преследуют главных героев одно за другим (Д.М.: Уместно будет сказать, что быстрый темп вообще характерен для современной прозы, он продиктован темпом жизни в больших городах, русские критики давно отмечают, что неспешное время романов второй половины XIX века безвозвратно ушло).

5. Короткие предложения, обилие абзацев (Д.М.: как уже было упомянуто, они облегчают чтение на мобильном телефоне).

6. К.с. – «общественно неправильны» (Д.М.: имеются в виду опечатки, небрежные описания, возможно, здесь кроется и некий нигилизм молодых писательниц).

На наш взгляд, главный секрет популярности таких произведений кроется в ориентированности на своего покупателя, на его идеалы и психологические потребности. Авторы к.с. это преимущественно девушки до 30 лет, которые избрали основополагающим противопоставлением в своих произведениях «мир взрослых» – «мир молодых людей» [7, с. 42-44]. Герои старше 30 как правило автоматически являются отрицательными. Так, в романе «Обещание любви» (YUI) любимый человек главной героини по имени Ю:то остался сиротой, но о нем периодически заботится родная тётя. Несмотря на это, она никогда не появляется в ходе повествования, и сам Ю:то отзывается о ней крайне грубо [14]. Стоит также заметить, что в к.с., как в современной американской «культуре глянца», нет стариков и младенцев. Молодежь обособляется, выставляя возрастные критерии, создавая даже свою квазиписьменность. К примеру, в молодежной среде популярны гяру-модзи (яп. гяру girl + модзи знаки, письмо) – знаки хирагана и катакана переделанные с целью создать свой язык, непонятный взрослым, знаки хирагана и катакана: налицо эмоциональное отчуждение между поколениями.

Не секрет, что практически во всем мире в XX веке функция выработки стиля поведения перешла к средствам массовой информации. В современной Японии СМИ также поддерживают культ молодости: бесчисленное количество тарэнто (タレント) – актеров, певцов и шоуменов, мелькающих на телеэкране, пропагандируют молодость и красоту, они востребованы преимущественно именно в силу этих двух качеств.

Не будет преувеличением сказать, что эти социокультурные процессы происходят с одобрения взрослых. Например, в литературном мире в период с 2001 по 2005 гг. различные премии получили 10 подростков и довольно молодых людей (от 13 до 24 лет), среди них самый юный лауреат престижной премии Акутагава 15-летняя Минами Нацу. Награждение столь молодых авторов премиями также свидетельствует о зарождении особого типа общества, в котором молодежь предстает как обособленная «элита».

В современном обществе границы молодежного возраста подвижны. Они зависят от степени модернизированности общества, уровня благосостояния и культуры людей.

Воздействие этих факторов на японское общество реально проявляется в продолжительности жизни основной части населения и в расширении границ молодежного возраста (в стареющем японском обществе молодых мало, а значит, «молодость» элитарна).

Из-за передовой развитости технологий мобильной связи нынешнее молодое поколение японцев в англоязычной и японской прессе даже называют «поколением большого пальца» (''oya yubi sedai''). Если кто-то печатает на телефоне указательным пальцем, он вызывает насмешки; поскольку сразу бросается в глаза, что человек привык преимущественно работать за компьютером и является представителем более старшего поколения [16].

Скептики утверждают, что бум к.с. был подогрет ростом, связанным вовсе не с молодежной культурой или романами, а с решением сотовых компаний предоставлять неограниченную передачу пакетов данных, как, например, пересылка текстовых сообщений в качестве части единой месячной ставки. Наиболее крупный провайдер, Docomo, начал предоставлять эту услугу в середине 2004 года (услуга «BOOK»). На самом деле, можно сказать, что экономичность пересылки сообщений по мобильному телефону совпала с созреванием нового поколения людей, с детства привыкших к сотовым. Даже молодым японцам старше 25 лет уже сложно различить все нюансы специфического мобильного общения. Новое «поколение большого пальца» создает свою культуру и личное пространство с помощью мобильных телефонов [8]. В совокупности с возможностью подрабатывать, сравнительно недорогие расходы на мобильный телефон дают молодым людям свободу.

Таким образом, в связи со стремительным развитием технологий у молодых людей возникла общность опыта, которого никогда не было и не будет у старших. Согласно концепции Маргарет Мид, социокультурные явления такого рода позволяют предположить, что перед нами новая культурная форма – префигурация [см. 3]. В истории культуры Мид различает три вида культур: постфигуративные, в которых дети учатся у своих предков, кофигуративные, в которых и дети и взрослые учатся у своих сверстников, и префигуративные, в которых взрослые учатся также у своих детей. Префигуративная культура ориентирована, главным образом, на будущее: более взрослое поколение прислушивается к молодежи, «разрыв между поколениями совершенно нов, он глобален и всеобщ» [3, c. 361]. Такие культуры возникли с середины XX в. Темп обновления знаний в них настолько высок, что молодежь оказывается более сведущей, чем старики. Однако стоит оговориться, что как бы ни усиливалась тенденция к обратному направлению потока информации, взаимоотношения младших и старших и распределение между ними социальных функций не могут быть симметричными. Тем более это характерно для стран Востока, коей является Япония, с известным тяготением к патриархальному обществу с сильной культурной традицией.

Исходя из вышеизложенного, можно предположить, что Япония находится в стадии перехода к префигуративному обществу с явным доминированием молодого поколения, распространяющим своё влияние и на литературный мир, который долгое время оставался довольно консервативным.

Феномен нового литературного жанра к.с. обусловлен и возросшими техническими возможностями молодых людей, и складыванием новых социально-психологических установок. Отдельного рассмотрения требуют псевдонимы авторов к.с., проблема анонимного авторства, необходимым шагом к дальнейшей разработке данной темы представляется более углубленный текстологический анализ кэйтай-сёсэцу, сбор дополнительных данных для подтверждения гипотезы исследования.

* В дальнейшем вместо кэйтай-сё:сэцу для удобства мы будем использовать сокращение к.с.

Список использованных источников и литературы:

1. Хонда Тоору. Почему же кэйтай-сё:сэцу продаются? Токио, 2008.
2. Японки и мобильные романы // Новости из Японии. URL: http://news.leit.ru/archives/2722 (дата обращения 26.02.2010)
3. Мид М. Культура и мир детства: Избранные произведения. М., 1988.
4. Кобаяси Ю:ки. Небо любви. Со следующего месяца – экранизация //Официальный сайт газеты «Ёмиури» (15.07.2008). URL: http://www.yomiuri.c...0080715et01.htm (дата обращения 17.03.2009)
5. Танака Кумико. Мир сотовых телефонов // Японская литература (спецвыпуск) (04.2008)
6. Ёсида Сатоби. Почему кэйтай-сё:сэцу на плаву? // Японская литература (спецвыпуск) (04.2008)
7. Исихара Тиаки. Можно ли считать кэйтай-сё:сэцу литературой? Токио, 2008.
8. Thumbs Race as Japan’s Best Sellers Go Cellular // The New York Times (20.01.2008) URL: http://www.nytimes.c...lular%20&st=cse (дата обращения 26.02.2010)
9. Официальный сайт газеты «Асахи» (22.03.2008). URL: http://www.asahi.com (дата обращения 27.01.2010)
10. Is Technology Dumbing Down Japanese? // The New York Times (05.11.2009) URL: http://www.nytimes.c...ker-t.html?_r=1 (дата обращения 26.02.2010)
11. Young women develop a genre for the cellular age // The New Yorker (12.2008) URL: http://www.newyorker...r#ixzz0gI7Tj5UG (дата обращения 26.02.2010)
12. Ёнэмицу Кадзунари. Новаторство и традиция в кэйтай-сё:сэцу // Японская литература (спецвыпуск) (04.2008)
13. Наканиси Синтаро. Кэйтай-сё:сэцу, отражающие путь эпохи самоответственности // Мир (12.2007)
14. Jyongri. Обещание любви. Токио, 2007.
15. Арефьева Н.Т. Философский анализ управления развитием молодежи в современном Российском обществе. Иваново, 2000.
16. Youth Let Their Thumbs Do the Talking in Japan // The New York Times (30.04.2002) URL: http://www.nytimes.c...?pagewanted=all (дата обращения 26.02.2010)


Первоисточник: Махнёва Д.А. Новый литературный жанр кэйтай сё:сэцу как социокультурное явление // Актуальные проблемы изучения Японии и японского языка. Материалы Второго Сибирского симпозиума 26-28 марта 2010 г., с. 70-76. Новосибирск, 2010.

Постоянный адрес этого материала в сети интернет -
http://ru-jp.org/makhneva_110227.htm

[ARFox]

Замуж за японскую кухню?:)



Когда меня спрашивают, как я смотрю на то, чтобы выйти замуж за японца, реакция у меня однозначная. Дело даже не столько в том, что они меня физически никак не возбуждают, но и в том, что у них совсем другая культура и традиции.

Говорили недавно с подругой, которая замужем за японцем. Она рассказывала о том, сколько всего приходится готовить. Многие блюда в японской кухне готовятся быстро, но принято готовить много всего понемногу.

Ей еще немного "не повезло" с тем, что ее муж родом с Кюсю. Мужчины с того региона отличаются особым отношением к женщине. У них там на юге женщина все делает сама. Не то чтобы японские мужчины традиционно в принципе имели привычку помогать, но южане это вообще тихий ужас. Там как-то привыкли к тому, что женщина работает как ломовая лошадь, а муж только работает и лежит на диване дома. Ни по дому, ни с детьми не помогают. У нас мужчина по крайней мере может ребенка в сад отвести:) А очень многие из моих знакомых делают гораздо больше этого.

Вот у подруги как раз таки такой муж, который считает, что женщина должна крутиться 24 часа в сутки и успевать все. Она может прийти с работы, уставшая, в 8-9 вечера. Муж придет через час и будет возмущаться, почему на столе нет 10 блюд. И он не просто так бурчит, а действительно ожидает того, что после тяжелого рабочего дня жена ему наготовит на весь стол.

Если мы своему мужчине можем сварить одно какое-то блюдо (мясо с гарниром, например, и салат). То для японца одна тарелка на столе это очень скучно. Нужно чтобы весь стол был заставлен мелкими тарелочками с тем и этим.

Мне вот не нравится концепция мелких тарелок. Я вообще не люблю трапезу в виде первого-второго-третьего и компота. Трачу на приготовления ужина в среднем час и делаю то, что в итоге поместится на одную большую тарелку + салат отдельно. Или могу приготовить только борщ. Тогда мне уже ни мяса, ни салата, ни гарнира не надо. Борщ - это все в одном.

Так что я своей совместной жизни с японцем никак не вижу. Готовить ему завтрак, бэнто на обед и потом еще ужин - нет, спасибо. Мне неинтересно проводить свою жизнь у плиты при всем моем интересе к этому процессу - у любого занятия должны быть временные границы.

Я уже не говорю о том, что придется постоянно готовить неродную кухню. Нам, иностранкам, вообще с этим сложно. Нам может казаться, что мы приготовили вот эту японскую штуку вкусно или не очень вкусно, и это совсем не обязательно соответствует действительности. Мы не знаем настоящего домашнего японского вкуса, о котором так мечтают японские мужчины.

У меня есть несколько знакомых семей, где жена - японка, а муж - русский. Там все заканчилось тем, что русские мужчины стали требовать нормальной европейской еды. Японист ты, не японист - никакой разницы. Сложно есть чужую кухню каждый прием пищи годами. Вы можете себе представить, что больше никогда не будете есть русский борщ, жареную картошку с луком и салом и не знаю, что у нас там еще самое характерное?

Молодые японки тоже не с самого начала встают в 5-6 утра, чтобы приготовить завтрак и обед с собой. Но когда появляются дети, то им в школу-сад тоже нужно давать с собой еду, так что уже так или иначе приходится все равно начинать готовить рано утром со временем.

Сейчас растет новое поколение мужчин. Они относятся попроще к домашней работе и не требуют многого от жены, если та работает. И иногда даже помогают и что-то готовят. Но это скорее исключение.

Мой знакомый японцец рассказывал, что его в детстве мама даже на кухню не пускала. У японцев есть поверие, что мужчина на кухне - это плохая примета. Так что нет ничего удивительного в том, что миллионы японцев вырастают и не могут себе элементарной еды приготовить.

Я знаю, что есть и в России достаточно требовательные мужчины, которые просят готовить 3 раза в день, побольше и повкуснее. Меня такой класс требовательных мужчин не интересует) Я достаточно своенравна и упряма по природе своей, чтобы терпеть то, что кто-то будет мне говорить, что делать.

Собиралась готовить тайское карри на ужин. Мужчина пришел с работы и радостно заявил, что хочет сам печь нан. Закатал рукава, замесил тесто (по крайней мере научился его месить), все раскатал и засунул в духовку. Да хрен какой японец в общей массе прийдет с работы и спросит: "Милая, ты устала? Может тебе с чем-нибудь помочь на кухне? Или хотя бы давай посуду помою".

А для меня важно, чтобы мужчина мог помочь или был в состоянии увидеть, что жена устала и войти в ее положение. Или по крайней мере он не должен умереть с голоду, если его несколько дней по какой-то причине не будут кормить. Я уже не говорю о том, что здорово, когда в семье есть какое-нибудь фирменное блюдо, которое готовит только мужчина, или когда тебя кормят завтраками по выходным:)

Фотографию я взяла у японки Bananagranola, которая абсолютно потрясающе фотографирует еду.

Источник: nobody-s-fool.livejournal.com

[ARFox]

Поехали в Яхико

Мы ездили разок в Яхико осенью прошлого года, тогда была скверная погода, но несмотря на это смогли забраться всего за час на вершину горы, успели пробежаться по парку и подкрепиться в сушилке.

Полгода неоднократно вспоминали чудесный вкус суси и супа мисо в замечательном ресторанчике "Ироха-дзуси".

Наконец-то поймали ясную погоду, поэтому проснулись ну очень рано для воскресного утра.
С вокзала Ниигаты с интервалом в один час ходит электричка до станции Ёсида. Специально для удобства пассажиров на время цветения сакуры маршрут был продлен на три станции до Яхико.



В этот раз мы располагали чемоданом времени, поэтому никуда не бежали, а просто ходили и наслаждались прогулкой. От станции до подножия горы рукой подать, минут 10-15 пешком.

Тут тоже развешивают соленую кету, как в Мураками:



При попытке позаигрывать с песиком раздался лай - это был первый японский "шарик", который облаял нас:



Вот гора, или может правильно ее назвать горка, на которую мы планировали прогуляться:



Прям на улице туристы отмачивают в горячем источнике уставшие ноги после восхождения на гору:



Встретили японского Jamiroquai на прокачанном жуке:



Такое впечатление, что тут слет жуков в этот день был:



Ну а теперь немного парка возле японского храма:



Тут тоже есть разная живность, которую можно покормить. Шкурка такая не из-за радиоактивных дождей, а просто из-за того, что олени меняют зимнюю шубку на летнюю:



Экологическое образование в действии. Может в этом заключается секрет внимательного отношения японцев к природе?



Синтоистский храм Яхико:



Перед подъемом на гору мы хотели прикупить перекус в каком-нибудь магазинчике, но магазина поблизости не было, поэтому ничего не оставалось, как пойти наесться лапши "удон". В этот раз фото еды нет, так как с голодухи я забыл сфотать)))

Подкрепившись, еле перебирая ноги после сытного второго завтрака, пошли в гору.

Начало пути:



Буквально через минуту показался закопченный сарайчик:



Здесь путник может отведать горячего чаю и местной стряпни.

Ручка кастрюли напоминает рожицу. Тут и глазки, и носик, и улыбка:



Маленькие принцессы совершают восхождение на руках у своих пап:



Иногда бурная растительность расступается и тогда можно увидеть деревушку Яхико у подножия горы:



У нас длинные и быстрые ноги, хотя догнать бодренького японского старичка или бабульку бывает так же сложно, как догнать зайца. Этот оказался исключением, зато любезно предложил сфотать нас вдвоем на память:



А по дороге начинает уже попадаться снег:



Перед предпоследним рывком на вершину горы рекомендуем испить вкуснейшей родниковой водицы:



Надо побороть соблазн пойти в кафе на смотровой площадке, найти в себе силы повернуть налево и протопать вверх еще минут 15-цать:



А вот и долгожданная вершина:



Добравшимся сюда откроется прекрасный вид на Японское море:



Ради того, чтобы насладиться красотами и поесть принесенное с собой бэнто, народ проделывает этот долгий путь:



По прямой на запад, через море, находится Владивосток:



А это вид на восток:



Отдохнув после восхождения и налюбовавшись пейзажами, пошли назад.

Возле смотровой площадки тоже ничего вид открывается:





Назад пилить пешком не хотелось, поэтому спустились по канатной дороге:



Все, мы приехали вниз. Итого, подъем занял 2 часа, а спуск около 5 или 10 минут.

На обратном пути увидели интернациональную свадьбу в японском стиле:



Счастливый жених:



Перед отъездом обратно в Ниигату успели посетить сушилку и поесть отменных сушек с холодным пивом. Мило побеседовали с хозяевами ресторанчика и с удивлением узнали, что Яхико вообще не трясло 11 марта. В очередной раз убедились в том, что Россия для японцев загадочный край. Хозяин осторожно спросил: - "А у вас бывает лето?" Видимо думают, что у нас и вправду круглый год зима, а по улицам ходят медведи.



Источник: pokemoshkin.livejournall

[ARFox]

Открытие Японии и реформа японского тела (вторая половина XIX — начало XX вв.)

Сегодня Япония является одним из государств-лидеров современного мира. Однако еще полтора столетия назад она была замкнутым обществом, страной, полностью закрытой от европейской цивилизации. Первое столкновение с Западом и западной культурой для японцев XIX века стало катастрофой: оценив огромный разрыв между своей страной и Европой, японцы вдруг стали считать себя «неполноценными», а страну – «отсталой». Кризис идентичности осознавался не только как культурно-политический, но и как личностно-телесный: японцы начали объяснять многие свои проблемы телесной «ущербностью», внешним отличием от европейцев. «Полит.ру» публикует статью Александра Мещерякова, посвященную языку тела и феномену телесности в Японии. В статье автор прослеживает трансформации японского общества с XVII века до наших дней, а также рассуждает об особенностях японской культуры тела и о том, как приобщение к западной парадигме развития повлияло на внешний облик японцев. Материал опубликован в журнале «Новое литературное обозрение» (2009. № 100).


Традиционные общества, которые вступают (вынуждены вступить) на путь модернизации (вестернизации), сталкиваются с огромным числом проблем – социальных, экономических, культурных. Хотим мы того или нет, но смыслы, вмонтированные в западную культуру и цивилизацию, обладают деструктивным потенциалом по отношению к культурам традиционным. Разрушение привычной среды обитания, обычаев, системы управления, хозяйственных основ приводит (особенно на первых порах) к драматическим последствиям для большинства населения. Потеря жизненных ориентиров, невозможность быстро приспособиться к меняющимся условиям имеют результатом возникновение стрессов и комплекса неполноценности. Из всех стран Азии Япония первая сознательно приступила к последовательной модернизации и достигла на этом пути огромных успехов. Это, однако, не означает, что путь был легким – цена за приобщение к западным «ценностям» оказалась велика.

Социальные, политические, экономические и культурные проблемы, с которыми Япония сталкивалась начиная с середины XIX века, не раз становились предметом исследований. Рассмотрению подвергалась по преимуществу «страна Япония». Однако как-то выпадало из виду, что эта страна населена людьми-японцами. И вот личностной реакции японцев на разворачивающиеся события внимания уделялось меньше. В частности, одна проблема была практически обойдена вниманием. Я имею в виду тот телесный комплекс неполноценности, который возник у японцев во время приобщения страны к западной парадигме развития.

Проблема тела пользуется популярностью в среде культурологов. Предметами обсуждения являются обнаженное тело, закамуфлированное (одетое) тело, медицинские (этномедицинские) представления, тело как вместилище души, язык тела (невербальное поведение) и многое другое. В последние десятилетия особой актуальностью пользуются исследования тела в рамках гендерной теории. Но, осмысляемое как феномен культуры, тело странным образом предстает оторванным от исторических процессов. Сами историки предпочитают говорить совсем о других реалиях, которые влияют на причины и динамику событий. Здесь и геополитика, и классовые (сословные) и экономические интересы, и личности тех лиц, которые принимают решения. Тело же включено в панораму исторических исследований, пожалуй, только в одном аспекте. Поскольку для поддержания своего существования ему требуется определенное количество калорий, то проблемы недоедания и голода (шире – уровня потребления) признаются важным фактором в истории.

Мне представляется, однако, что дело не ограничивается калориями. Именно тело является первичным носителем всех антропогенных (культурных) смыслов и в связи с этим не может быть исключено из исторического анализа. История – это следствие телесной жизни и ее продолжение. Простая, но, кажется, не до конца высказанная мысль – без человеческого тела человеческая история была бы попросту невозможна. Без понимания телесного мы обречены на непонимание того, что происходило и происходит с человеком, а значит, и с социумом. При этом особенности телесного поведения и телесных репрезентаций могут служить как «убыстрению», так и «замедлению» истории – если понимать под «историей» приращиваемую информацию, имеющую отношение к социальной сфере. Как это видно на японском примере, строгая и всеобщая предписанность (этикетность) телесного поведения, безусловно, является «замедлителем» истории, а отсутствие такой предписанности способствует ее «ускорению», эскалации конфликтов, генерации «событий». На примере других традиций также ясно видно, что времена социальных трансформаций непременно сопровождаются сетованиями по поводу утраты прежних норм поведения (в том числе телесно-этикетного).

«Примитивные» народы, которые проводят большую часть жизни обнаженными, не создают «истории» в нашем понимании. Они не пишут «истории» и не склонны оставлять после себя письменных свидетельств. Историю пишут одетые люди. Чтобы написать что-то, следует одеться. А потому одежда принадлежит к языку тела и также является необходимым атрибутом истории. Одежда придает телу огромное количество культурных смыслов. Только одетое тело является субъектом истории, и только одетое тело может являться объектом исторической мысли. Что до тела нагого, то «обнаженные» общества исследуются этнографами. Историк может лишь попричитать по этому поводу, но он умеет обращаться только с телами одетыми, а потому одежда обязана быть включена в его «телесный» анализ.

Одна из главных социальных оппозиций – свой/чужой – выявляется на основании признания разности. Разумеется, нельзя отбрасывать политических, психологических, умственных и культурных (как реальных, так и мнимых) отличий «своих» от «чужих», но чрезвычайно важными следует признать и различия телесные. Это утверждение особенно справедливо для эпохи колониализма и господства расовых (расистских) теорий, когда цвет кожи и телесное строение становятся в значительной степени эквивалентом «культуры» (цивилизованности) или же «варварства».

В данной статье речь пойдет по преимуществу об одной стороне японской телесности – о том, как и за счет каких средств японцы пытались избыть свой комплекс телесной неполноценности перед Западом и к каким историческим последствиям это приводило.

«Закрытая» Япония

Япония XVII – первой половины XIX века представляет собой «идеальный» случай «закрытого» общества и государства. После того как в 1603 году к власти пришел Токугава Иэясу (1542—1616), закончился длительный период междоусобных войн. Иэясу положил начало сёгунской династии Токугава. Одной из характерных черт этого сёгуната, просуществовавшего до 1868 года, была почти полная и добровольная изоляция от внешнего мира. Общение с ним было ограничено немногими китайскими, корейскими и голландскими кораблями. Вместе с ограничениями «на въезд» был введен и полный запрет на выезд японцев за пределы архипелага.

В нынешнем мире «закрытость» обычно свидетельствует об отсталости и близком крахе режима, о неконкурентоспособности страны (как экономической, так и военной). Однако было ли так всегда? Мы привыкли к положительным коннотациям понятия «открытость», но наполнение понятий «открытость» и «закрытость» меняется и имеет исторический, то есть преходящий, характер: то, что доказывало свою эффективность в течение столетий, оказывается вдруг неспособным противостоять новым вызовам. Я допускаю, что через какое-то время и идеология «открытости» и «глобализма» исчерпает свои ресурсы, так как другой ее стороной является уничтожение хозяйственного и культурного разнообразия.

«Закрытое» общество и государство принесли Японии долгожданный покой и даже процветание. После закрытия страны Япония вступила в полосу стабильности и мира. Токугава Иэясу и его потомкам удалось сформировать политическую систему, которая доказывала свою прочность в течение двух с половиной веков. Страна была разбита на две с половиной сотни княжеств. Их отношения с сёгунатом и между собой основывались на сложной системе сдержек и противовесов. Идеалом периода Токугава являлась конфедерация княжеств, а не государство абсолютистского типа. Князья обладали значительными полномочиями и имели достаточно прав, которые позволяли им сохранять самостоятельность и чувство достоинства.

Система доказала свою эффективность – вплоть до середины XIX века ни одного сколько-нибудь серьезного заговора выявлено не было, крестьянских восстаний не наблюдалось, случаи массового голода были нечастыми. Крестьяне выражали свое недовольство в форме петиций, обращенных к властям. Просьбы крестьян оказывались весьма скромны: по большей части они просили избавить их от произвола местного чиновника. Протесты городского населения против повышения цен на рис временами заканчивались погромами рисовых лавок, но такие случаи были исключительно редки. Легитимность власти сёгуна и князей под сомнение никогда не ставилась. Элита предъявляла достаточно высокие требования по отношению к самой себе, что помогало минимизировать коррупцию и беззаконие.

Доказательством благополучия «закрытой» страны может послужить демографическая ситуация. Считается, что в 1600 году численность населения Японии составляла чуть более 12 миллионов человек. Перепись населения, проведенная в 1721 году, показала, что в стране проживает уже около 31 миллиона человек. К концу века эта цифра увеличилась, но уже незначительно. Можно полагать это «застоем», но можно считать, что общество и его хозяйство находились в уравновешенном, стабильном и удовлетворенном состоянии. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что японское государство не предпринимало никаких усилий по расширению своей территории, хотя Хоккайдо, например, представлял собой, казалось бы, прекрасную возможность для экспансии и освоения. Иными словами, Япония располагала достаточной ресурсной основой для того, чтобы поддерживать высокую численность населения, не прибегая к экстенсивным способам развития. В то время два урожая были уже нормой во многих районах японского архипелага.

Высокая численность населения поддерживалась и достаточно развитой гигиенической культурой. Чистоплотность и частая баня были нормой, катастрофических эпидемий Япония не знала. Традиционные для Дальнего Востока методы врачевания включали, помимо растительных и минеральных лекарств, акупунктуру, прижигания моксой, массаж, тщательно разработанную диету. Несмотря на высокую детскую смертность, средняя продолжительность жизни составляла около сорока лет.

Значительная часть японского населения концентрировалась в городах. Считается, что в начале XVIII века в них проживало 7—10% населения. Основу городского населения составляли самураи, которым предписывалось проживание рядом со своим сюзереном. В связи с этим большинство японских городов того времени представляли собой разросшиеся призамковые поселения. Самыми большими городами были Киото, Осака и Эдо. Киото – древняя столица страны с дворцом императора, Осака – ее «кухня» (крупнейший торговый город), Эдо – резиденция сёгунов. Население Эдо составляло около миллиона человек, Киото и Осака – 500 тысяч.

При этом урбанизация не сопровождалась значительными изменениями в производстве, а сам рост городов был обусловлен не столько экономическими, сколько административными причинами. Городская Япония не знала ничего подобного «промышленной революции». Улучшения в технологии производства не носили принципиального характера. Даже самые крупные города являлись, по сути, очень большими «деревнями». В то же самое время можно говорить о «коммерческо-торговой революции», поскольку были созданы разветвленная торговая сеть и протобанковская система, которая занималась страхованием морских грузов, выдачей аккредитивов, кредитованием князей и оптовых торговцев. Последние, в свою очередь, кредитовали крестьян.

Стабильность режима и общественное спокойствие были характерной особенностью периода Токугава. Власть, не отвлекавшаяся на внешние дела (в стране отсутствовало даже специализированное учреждение, в ведении которого находились бы внешние сношения), всю свою энергетику употребляла на обеспечение незыблемости принятого порядка. Предпринимавшиеся время от времени реформы затрагивали вопросы налогообложения, финансовой системы, трудовой миграции, «оптимизации» структуры потребления (ограничение «роскоши»). Никаких серьезных попыток (ни «сверху», ни «снизу») изменить политическую систему, пересмотреть идеологические приоритеты или сословную структуру не наблюдалось.

Запрет на изменение сословного состояния, создание крестьянских пятидворок с их принципом круговой поруки и коллективной ответственности (за недоимки, преступления, организацию общественных работ и т.д.) подкреплялись детальнейшей регламентацией жизни всех сословий. Одежда, прически, еда, размер и устройство жилища, материалы для его постройки, способы передвижения, формы публичного поведения и социальные роли были разработаны с пугающей детализацией. Японец проживал в регламентированном и предсказуемом пространстве – не только социальном, но и физическом. В этом пространстве частные дома, учреждения, магазины, театры, публичные дома, возделанные поля занимали раз и навсегда определенное властями и традицией место. Занятия были наследственными, местожительство – тоже. Для совершения путешествия требовалось разрешение властей. Люди не искали (не имели возможности искать) «лучшей доли» за морем, «пионерский» дух отсутствовал, степень оседлости была чрезвычайно высокой. Общий ритм жизни выстраивался из расчета на извечность существующих порядков, будущее время рассматривалось как предсказуемое. В 1836 году залезший в долги князь Сацума заключил с кредиторами соглашение, согласно которому завершение выплаты долга предусматривалось в 2085 году.

Обучение, осуществлявшееся в разветвленной сети частных школ (как для самураев, так и для простонародья), получивших особенное развитие со второй половины XVIII века, было направлено на усвоение того, что высшей добродетелью является безоговорочное послушание – главе семьи, старосте, уездному и городскому начальству, князю. Образцом послушания выступали самураи – главной добродетелью их неписаного кодекса чести (бусидо) была верность сюзерену. Сохранилось большое количество сочинений представителей всех сословий, которые свидетельствуют о том, что вопросам этики и этикета уделялось огромное внимание. Закрепленная на этикетном уровне предписанность социальных ролей в значительной степени ограничивала любые проявления поведения, направленного на подрыв основ порядка.

Образованность глубоко проникла в японское общество. Считается, что в середине XIX века грамотой в той или иной степени владело около 40% мужчин и 15% женщин. Что до самураев, то практически все они были грамотными. В связи с этим ксилографическое книгопечатание получило широкое распространение, в крупнейших городах действовали сотни библиотек.

Сёгунат мыслил себя не только административным распорядителем, но и моральным лидером, учителем народа, который считался «неразумным». В связи с этим прилагались настойчивые усилия по внедрению моральных ценностей. Периодически издавались указы, призывающие к неукоснительному исполнению семейных и хозяйственных обязанностей; перед частными домами устанавливались таблички, свидетельствующие о том, что здесь проживают чадолюбивые (многодетные) родители и родителелюбивые дети. Часты были и указы, запрещающие (ограничивающие) излишества и «роскошь» – фейерверки, посещение зрелищных мероприятий (выступлений уличных артистов, театральных постановок и соревнований по борьбе сумо). Осуждались ношение драгоценностей, изысканные курительные трубки, гребни, шелковая одежда, пышные свадьбы, дорогое питание, неумеренное винопитие и т.д. Поощрялись экономность и бережливость: жителям предлагалось пользоваться домашней утварью максимально долго, откладывать до последней возможности ремонтные работы в своем доме, не тратиться на излишества. Никого не удивляли и запреты на азартные игры, «нескромные» картинки и книжки (в их число попадал и знаменитый средневековый роман «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу), «безнравственные» театральные постановки. Свободная любовь считалась проявлением неконтролируемой и разрушительной страсти, а потому не подлежала воспеванию. Место любви занимал семейный долг. Физическое наслаждение мужчин обеспечивали обитательницы лицензированных «веселых кварталов». Закрепленное в указах власти раздражение ими вызывалось не столько их «аморальностью» или же «развращенностью», сколько их шикарными нарядами. То есть им предъявлялись те же самые требования, что и другим обитателям страны.

Общий курс сёгуната был рассчитан не столько на увеличение производства, сколько на ограничение потребления, и как для «простонародья», так и для самураев, князей и даже самих сёгунов, которые, бывало, являли себя своим вассалам в самых простых одеждах. Статусный разрыв между различными социальными группами был огромным, но, если судить по европейским стандартам, разница в материальном положении не была столь кричащей. Несмотря на ограниченность средств, сёгунат и князья не предпринимали серьезных усилий для увеличения налоговой базы, которая на протяжении всего периода Токугава оставалась практически неизменной.

Общество эпохи Токугава было жестко стратифицировано. Основными сословиями (в порядке их значимости) объявлялись самураи, крестьяне, ремесленники и торговцы. Эти сословия пребывали в существенной изоляции, но они не могли и обойтись друг без друга и вступали в деловые контакты. Однако межсословные браки пресекались, смена статуса была случаем редчайшим.

В отличие от Европы, клирики находились за пределами этой социальной сетки. В обществе доминировало неоконфуцианское понимание религии, считавшейся в значительной степени предрассудком. Разумеется, это отнюдь не означало прекращения отправления многочисленных буддийско-синтоистских ритуалов, но все-таки, по сравнению с прошлым временем, «посюсторонняя» сторона жизни стала волновать японцев в гораздо большей степени. Буддийское понимание жизни как «страдания» отступило на второй план. Состояние вещей часто именовали благословенным, правителей не поносили, а хвалили. «Сегодня в Поднебесной царит мир. Благодаря этому благодатному, счастливому обстоятельству товары и ценности могут беспрепятственно доставляться в места, удаленные на несколько тысяч ри, хоть морским путем, хоть сухопутным, не опасаясь морских пиратов или лесных разбойников. В городах люди имеют возможность спокойно жить в своих домах. Если самураи, крестьяне, торговцы и ремесленники, каждый на своем месте, будут прилагать усилия к исполнению своего занятия, то они будут жить, ни в чем не нуждаясь. Это заслуга милостивой человеколюбивой политики [сегодняшних] властей, вызывающая чувство благоговения… В свободное от трудов время [человек] имеет возможность любоваться луной или цветением сакуры и, кроме того, при желании изучать Путь совершенномудрых… Благодеяние нынешнего государства настолько огромно, что может идти в сравнение с Небом и Землей, и его едва ли можно описать с помощью кисти»[1].

Общество и государство эпохи Токугава отличались высочайшей степенью стабильности. Однако система сёгуната была выстроена таким образом, что она хорошо держалась в условиях автаркии, располагая достаточной гибкостью и ресурсом для самоподстройки. Малейшее внешнее вмешательство в ее работу грозило катастрофой. В середине XIX века сёгунское правительство под давлением (в том числе и силовым) западных держав (прежде всего США, России, Англии и Франции) было вынуждено пойти на открытие нескольких портов, а всего через десятилетие, в 1867 году, сёгунат Токугава пал. Научно-технологическая отсталость привела к тому, что сёгунат не смог дать отпора западному давлению. Стали полагать, что он должен быть устранен – ибо не может гарантировать независимости страны. В результате вспыхнувшей гражданской войны к власти пришли силы (в основном, это были низкоранговые самураи из юго-западных княжеств), которые выступали за всеобъемлющую модернизацию страны. Режим сёгуната сурово осуждался за его недееспособность. Япония вступает в эпоху решительных реформ. Их освящает фигура императора Мэйдзи (на троне – 1867—1912). До этого времени императоры в течение длительного времени были отстранены от власти и не покидали пределы своего дворца в Киото. Мэйдзи тоже ничего не решал, но теперь он стал появляться на публике, позиционируя себя в качестве абсолютного монарха и «вдохновителя» перемен.

Период Токугава оказался для Японии поистине «золотым», тогда как середина XIX века принесла ей полноформатное столкновение с европейской цивилизацией, результатами которого стали крах всей прежней системы жизни и лихорадочный поиск ответов на вызовы Запада. Все это сопровождалось развитием комплекса национальной неполноценности и психологическими стрессами. Оценив огромный разрыв между Японией и Западом, японцы вдруг стали считать себя «неполноценными», а страну – «отсталой». Кризис идентичности имел всеобъемлющий характер и осознавался не только как культурно-политический, но и как личностно-телесный. Японцы начали объяснять многие свои проблемы телесной ущербностью.

В то же время господствовавшие в обществе настроения нельзя охарактеризовать как тотальное «уныние». Элита, а вслед за нею и «народ» считали, что страна в состоянии догнать Запад. На вооружение было взято учение социального дарвинизма в версии Герберта Спенсера, труды которого были переведены на японский язык просветителями, имевшими огромное интеллектуальное влияние на правительство. Вслед за Спенсером японцы стали считать, что «прогресс» обеспечивается сначала соревнованием между отдельными людьми, потом – между группами людей и, наконец, конкуренцией между нациями. И что по этой шкале, где сосуществуют первобытные, «дикие» и «цивилизованные» народы, возможно перемещение. Прежняя модель мира, ведущая свое происхождение из Китая, была статичной. Она предполагала, что существует культурный центр, окруженный «варварами». Центр и периферия обладают постоянными характеристиками, а потому варвары никогда не могут приобщиться к цивилизации и встать вровень с центром. Теперь же основными лозунгами эпохи становились (последовательно) «приобщение к цивилизации» (имелась в виду западная цивилизация), «богатое государство и сильная армия», «японский дух и западные знания».

Главной целью реформ являлось создание страны, которая смогла бы не только отстоять свою независимость, но и войти в клуб европейских держав, где она была бы признана в качестве равного партнера. «Реформа тела» была важнейшей составной частью этих всеобъемлющих реформ.

Реформа одежды

При непосредственном столкновении с европейцами японцы стали считать свое тело «некрасивым» и «непропорциональным». В тот неполиткорректный век европейцы открыто смеялись не только над «дикими» обычаями японцев, но и над их низким ростом, «короткими» и «кривыми» ногами, неисправимой худобой. Веря в свое неоспоримое превосходство в экономике, военном деле, науке и культуре, слишком многие люди на Западе подсознательно желали оправдания своей колониальной экспансии и рассматривали любую непохожесть колонизуемых народов как «отсталость». В этих условиях набиравшие силу исследования по физической антропологии воспринимались как обоснование собственного превосходства. Поскольку Япония считалась страной «отсталой», то и ее обитатели тоже не могли избежать негативных оценок.

Что делать? «Исправление тела» (наращивание мускулов, повышение роста, ликвидация кривизны ног, вызванной недостатком животного белка, а также обычаем ношения младенцев за спиной) – процесс длительный. Поэтому для начала было гораздо проще и даже естественнее попытаться «закамуфлировать» свое тело европейским платьем. Естественнее потому, что именно одежда в глазах японца всегда являлась показателем статуса. Облачаясь в европейскую одежду, японец «уравнивал» себя с европейцем.

В 1871 году последовало распоряжение, предписывающее чиновникам облачиться в европейское платье. В указе императора Мэйдзи от 4 сентября говорилось: «Полагаем Мы, что одеждам следует меняться в лучшую сторону во времена перемен, а мужи государственные должны своим авторитетом определять их. Нынешние одеяния и головные уборы были определены по примеру установлений, существовавших в древнем [китайском] государстве Тан. Они скроены ниспадающими и оставляют впечатление слабости. Считаем это весьма прискорбным. В нашей божественной стране с самого начала управление осуществлялось с опорой на военных. Сын Неба являлся главнокомандующим войсками, а люд поклонялся его обличью. Государь Дзимму [трад. 660—585 до н.э.] при свершении своих изначальных дел и государыня Дзинго [трад. 201—269] во время похода в Корею одевались совсем не так, как принято сейчас. Выглядя слабым, как можно управлять Поднебесной хотя бы один день? Так что теперь Мы желаем решительно изменить установления относительно одежды и обновить их, возвратиться к временам предков и построить государство с почтением к военному. Вы, наши подданные, должны принять Нашу волю близко к телу»[2].

Таким образом, имеющая китайское происхождение одежда подлежала замене на «другую». Хотя в указе говорится про возврат к древнеяпонским традициям, на самом деле имелись в виду одежды европейские. Японские реформаторы поступали так часто: вводя новые обыкновения, они говорили, что возвращаются «к истокам». На самом же деле в далеком VIII веке, когда Япония модернизировалась по китайскому образцу, главным мотивом введения китайского платья было желание походить на тогдашнего культурного донора. В веке XIX дело обстояло похожим образом.

Из текста указа явствует, что европейская одежда воспринималась прежде всего как одежда военная, как униформа. С этих пор традиционное мужское облачение исчезает из придворного (государственного) обихода. Сам император Мэйдзи подал тому пример: с мая 1872 года стал появляться на публике почти исключительно в европейском платье, преимущественно в военном мундире. Традиционная одежда стала употребляться в государственном быту лишь в исключительных случаях. Мэйдзи облачался в нее только во время молений синтоистским божествам, которые совершались в присутствии самых приближенных лиц, то есть не имели публичного характера. На своем парадном портрете Мэйдзи представал в мундире[3].

Военная форма европейского образца со знаками отличия предполагала строгую иерархию, а эта идея была близка Японии. Японцы того времени не сомневались, что «слабость» их тела обусловлена многолетним миром. Они были убеждены в том, что если постоянные войны в Европе приводили к возрастанию физических кондиций, то отсутствие войн в Японии обусловило изнеженность и физическую деградацию. Таким образом, наращивание военного потенциала и участие в войнах превращались в системное требование по реформе не только политики, но и тела.

Мужчины носили европейское платье прежде всего на работе и в общественных местах. Оно служило мерилом «цивилизованности». В качестве главного источника идеи «прогресса» выступало само государство, поэтому именно государственные служащие (включая военных) являлись главными «носителями» европейской одежды. В то же время в домашнем быту и при отправлении традиционных ритуалов мужчины предпочитали японское платье, в связи с чем их гардероб подлежал удвоению. Некий высокообразованный японец утверждал: «По правде говоря, мы не любим европейскую одежду. Мы носим ее лишь в определенных случаях – точно так же, как некоторые животные принимают, в зависимости от времени года, определенный окрас в защитных целях»[4]. Реформа одежды поначалу затрагивала домашний обиход лишь в весьма ограниченной степени, ибо европейская одежда не подходила для жизни «на полу» и требовала реформы интерьера японского дома.

Тем не менее встретить в общественном месте одетого по-японски японца, обладающего хоть каким-то положением, стало трудно. Редчайшим исключением был Окакура Тэнсин (Какудзо, 1862—1913), сыгравший огромную роль в деле институциализации и пропаганды японского искусства: даже во время нахождения в Европе и США он не отказывался от национальной одежды и поучал своего сына: «Со времени своей первой поездки в Европу большую часть времени я одевался в кимоно. Советую тебе путешествовать за границу тоже в кимоно – если ты находишь, что твой английский язык достаточно хорош. Но никогда не носи японское платье, если твой английский плох». Его смелость, однако, вызывала раздражение японской элиты. Придуманная Окакура для студентов возглавляемой им Академии изящных искусств униформа, которая должна была напоминать о древнеяпонских одеждах, вызывала у студентов и персонала стойкое чувство отвращения: покинув пределы заведения, многие из них заходили к проживавшим неподалеку друзьям и родственникам, чтобы немедленно переодеться[5].

Несмотря на пример, поданный Окакура, японцы практически никогда не носили кимоно за границей, что вызывало одобрительные отзывы европейцев. Во время пребывания японского посольства в Санкт-Петербурге газета «Голос» сообщала: «Члены посольства были одеты в парадных мундирах европейского покроя, богато вышитых золотом, в белых брюках с золотыми лампасами и треугольных шляпах с золотым шитьем и плюмажем. У посланников этот плюмаж – белый, у секретарей и проч. – черный. Во время Высочайшего выхода на площадку перед манежем, представители Японии стояли в первом ряду многочисленной и блестящей свиты Государя Императора, приложа, подобно всем прочим членам этой свиты, руки к кокардам своих шляп. Молодые члены посольства имели чрезвычайно красивый и совсем европейский вид в своих парадных костюмах»[6].

Что до распространения женского европейского платья, то оно происходило намного медленнее. В первые годы правления Мэйдзи на улицах городов стали появляться женщины с короткими стрижками и в «мужском» платье (в брюках), на что власти отреагировали недвусмысленно: они запретили женщинам носить короткие прически и мужское платье – внешний облик должен служить социальным маркером, но вовсе не гендерным уравнителем.

Многочисленные жалобы родителей и традиционалистов на то, что девочки своими манерами и обликом становятся похожими на мальчиков, возымели действие: в школах ввели практические занятия, на которых обучали тому, как должна вести себя женщина, чтобы не вызывать сомнений в гендерной принадлежности своего тела. На поведение мальчиков (мужчин), на их облик и одежду накладывалось намного меньше ограничений. В эпоху, когда мужская жизнь изменялась очень быстро, именно женщине предписывалось стать хранителем традиций. Это знаменовало серьезнейший поворот в сознании, ведь раньше поведение и облик мужчины регламентировались, безусловно, в большей степени: средневековые руководства по этикету были обращены прежде всего к мужчинам (самураям) как гарантам неизменности порядка.

Противоречивость культурной ситуации хорошо видна на примере того, с какой непоследовательностью входило женское европейское платье в придворный обиход. 30 июля 1886 года супруга императора Мэйдзи, Харуко, впервые показалась на публике в европейском платье. Императрица подала знак всей стране: теперь в европейской одежде разрешается ходить не только мужчинам, но и женщинам. Уже осенью этого года дамы из высшего света перешли на европейские наряды. Однако в самом скором времени новое придворное обыкновение было упразднено. Уже на следующем приеме по случаю дня рождения Мэйдзи дамы высшего света вновь облачились в кимоно. Решение такой «показательной» важности могло быть принято только на самом высоком уровне. Символом новой «мужественной» Японии был военный мундир императора. Он уравновешивался образом Японии традиционной. И здесь огромная роль принадлежала именно женщине. В противном случае Япония превратилась бы в филиал Европы, японцы утратили бы свою идентичность, а этого мало кто хотел. Главную оппозицию правительству составляла «почвенническая» партия, которая жестко критиковала его за чересчур прозападнический курс.

Кроме того, японцы считали предназначенные для «высшего света» декольтированные платья «неприличными». Простолюдины не стеснялись своей наготы в смешанных публичных банях, женщины кормили грудью младенцев прямо на улицах, но обнаженная шея считалась вызывающим знаком сексуальности. Санкт-петербургская газета «Голос» писала в 1867 году, что если японские мужчины постепенно переходят на европейскую одежду, то «японские дамы не дошли еще до подобного прогресса. Несмотря на свои, заведомо всем легкие нравы, они до сих пор не решаются еще оголять по-европейски своих прелестей, и никак не могут взять в толк, что женщине, желающей быть одетой как можно нарядней, следует быть раздетой до пояса. Они находят это неприличным, что доказывает, конечно, их необразованность»[7].

Японский мужчина и японская женщина были одеты по-разному, что вызывало удивление европейцев. В популярной книге, изданной в 1899 году, отмечалось: «Вот у одного магазина остановилась пара: муж и жена. Он выглядит важным господином, одетым по последней моде; на нем все изящное, модное: и пальто, и галстук, и белоснежная крахмальная рубашка, и лакированные ботинки. И в голову не придет, что это – житель Азии. Между тем, его жена совсем не то. В своем “киримоне”, или халате, с легкими деревянными “гэта” на ногах, с бровями, сбритыми догола, и зубами, выкрашенными черною краской, она – настоящая японка»[8].

Японская мужская элита одевалась по-европейски. Однако европейская одежда как таковая не способна была обеспечить «равенства» японцев с европейцами. Не отвечала она и еще одному важному условию: она не могла отделить японцев от других «азиатов», которых тогдашние японцы стали, вслед за европейцами, считать «отсталыми». Приезжая в Америку, японцы обнаруживали, что тамошние китайцы тоже одевались по-европейски, а сами американцы принимали японцев за китайцев (ввиду подавляющего численного превосходства последних – в 80-х годах XIX века в Америке находилось 105 тысяч китайцев и только 2 тысячи японцев), и японцы воспринимали это как оскорбление[9]. Видный публицист Миякэ Сэцурэй (1860—1945) писал, что европейскую одежду может напялить на себя каждый – хоть негр, хоть индиец. Если отправиться на Мадагаскар и посетить тамошнее государственное учреждение, то местные чиновники своей одеждой не будут отличаться от чиновников японских. Подобная подражательность свойственна народам «примитивным», так поступают только дети, когда они копируют повадки взрослых. Если же речь идет о человеке взрослом, то это означает, что он не обладает чувством собственного достоинства, он является лицедеем, похож на слугу и шута. Так что для Японии, которая обладает историей протяженностью в две тысячи лет, своими обыкновениями, разработанным этикетом, развитой словесностью и искусством, подобная подражательность является постыдной[10].

Однако эти слова, сказанные Миякэ Сэцурэй в 1891 году, находили немного сторонников. Более того, правительство воспринимало его как оппозиционера, а выпуск его печатного органа под названием «Японец» останавливался по цензурным соображениям много раз.

Облачаясь в европейскую одежду, японцы хотели «понравиться» европейцам и стать с ними заодно. Однако реакция европейцев на смену формы одежды оказалась неоднозначной. Большинство европейцев находило, что национальная одежда все-таки больше японцам к лицу. В 1878 году англичанка Изабелла Бёрд совершала путешествие по Японии. Япония и ее обитатели произвели на нее в целом благоприятное впечатление. Но и ей не показалось, что западный костюм красит японца. Во-первых, отказ от гэта (сандалии на деревянных подставочках) сделал японцев еще ниже. Во-вторых, японская одежда отличалась свободным кроем, а это, по ее мнению, было хорошо для их худых фигур, ибо делало их «размернее» и скрывало «недостатки» конституции. Такое мнение следует признать вполне типичным для тогдашних западных путешественников. Переодеваясь в европейскую одежду, японцы хотели закамуфлировать свое тело, но оказалось, что в глазах европейцев она только подчеркивает «недостатки». Оценка реформы одежды самими японцами и взгляд на нее со стороны временами демонстрировали драматическое несовпадение. Вспоминая свое путешествие по первой японской железной дороге, соединявшей Токио и Иокогаму, Л.И. Мечников писал: «Здешние кондукторы, японцы в европейских мундирах и в белых панталонах на коротеньких, дугообразно изогнутых ножках, сильно смахивающие на хорошо дрессированных мартышек, проделывающих с умным видом перед публикою неожиданные для их звания штуки…».[11]

Реформа волос

Реформа одежды дополнялась «реформой волос». Это был такой телесный показатель, который, в отличие от собственно тела (его конституции), мог быть, подобно одежде, изменен сравнительно легко и по приказу сверху. Правительство запретило самурайский обычай выбривать лоб, и он быстро ушел в прошлое: в обиход вошла стрижка. Среди японских мужчин стало модным отращивать бороду и, в особенности, усы. Японцы не могли «дорасти» до европейцев, в их высокорослом и широкоплечем обществе они ощущали стеснение и неудобство, но японцы были в состоянии отрастить такие же усы и бороды. В предыдущую эпоху политическая элита (самурайство) никогда не позволяла себе растительности на лице, но настали другие времена. И снова пример был подан императором Мэйдзи, который выступал в качестве «высочайшей модели», образца для подражания: на своем официальном портрете он представал с усиками и бородкой.

Фотографии государственных деятелей того времени свидетельствуют: усы и борода сделались необходимым атрибутом приобщения тела японца к «цивилизации», под которой однозначно понимался Запад. Поскольку европейцы расценивали японское лицо как «детское» (ввиду гладкой и менее морщинистой кожи), или даже «женоподобное», то усы должны были «состарить» его и придать ему более «мужественный» облик. Литератор Тогава Сюкоцу (1870—1938), путешествовавший в Америку и Европу в 1908 году, отмечал, что он болезненно переживал свою «узкоплечесть» и только усы позволяли ему ощущать себя несколько «более широкоплечим»[12]. То есть растительность на лице как бы увеличивала объем тела. В самой же Японии отсутствие усов стало восприниматься как признак «отсталости».

Однако в скором времени и в этом отношении японцев ждало разочарование. С начала ХХ века мода на усы и бороду идет на Западе (особенно в Америке) на убыль, растительность на лице становится достоянием людей пожилых (то есть «консервативных») и «презренных» рабочих, так что усатые японцы, путешествовавшие в США, превращаются там в предмет для насмешек[13]. Таким образом, усы, которые воспринимались в самой Японии как показатель приобщенности к западной цивилизации, оказывались негодным символом.

Реформа причесок коснулась и женщин. Традиционные женские прически отличались сложной конфигурацией. В качестве подушки японкам служила деревянная или же керамическая конструкция в виде небольшой «скамеечки». Положив шею на перекладину, японки сохраняли свою прическу нетронутой даже во сне. Для сохранения формы прически использовалось растительное масло. Японки мыли свое тело часто, но, ввиду трудоемкости причесок, это требование не распространялось на мытье головы. Европейцы же находили, что от головы японок исходит неприятный запах. Японские гигиенисты, которые были деятельными проводниками европейских обыкновений в деле реформировании тела, стали активно пропагандировать стрижку и частое мытье головы.

Японская женская прическа не может быть уложена без посторонней помощи. Теперь невозможность обойтись без помощницы стала подвергаться осмеянию и аттестовалась как «неэкономность». Участницы движения за отказ от традиционных причесок даже подсчитали в 1885 году, что услуги «парикмахерш» (тех женщин, которые помогали укладывать волосы) обходятся японкам в громадную сумму – 21 миллион иен в год[14]. Это соображение находилось в русле традиционных рассуждений о необходимости экономить и находило определенный отклик в сердцах японок.

Что до наиболее «передовых» японок, то они кичились распущенными волосами. Вызовом обществу явился шокирующий сборник стихов поэтессы Ёсано Акико (1878—1942), названный именно так: «Спутанные (распущенные) волосы» («Мидарэгами»)[15]. Эти стихи воспевали страстную «свободную» любовь – вещь, несовместимую с требованиями традиционной конфуцианской морали, считавшей «свободную» любовь разновидностью безумия, которое разрушает общественный порядок.

В традиционной Японии женщины сбривали (выщипывали) брови, а аристократки еще и пририсовывали их тушью несколько выше. Этот обычай вызывал удивление европейцев и потому был признан нецивилизованным и стал постепенно уходить в прошлое. Однако еще в 1880 году В. Крестовский писал о большем количестве горожанок с выщипанными бровями. Правда, теперь это обыкновение получило моралистское объяснение, которого в прежние времена не существовало. Если раньше отсутствие природных бровей служило признаком статуса и, следовательно, красоты, то теперь дело обстояло ровно наоборот: утверждалось, что замужняя женщина выщипывает себе брови, чтобы сделать себя безобразной – дабы ни один посторонний мужчина не обратил на нее своего нескромного внимания[16].

Реформа тела

Японцы считали свое тело слабым, неразвитым, не приспособленным к конкуренции с людьми Запада в производственном и, главное, в военном отношении. Французские военные инструкторы отмечали, что японский солдат не в состоянии совладать с европейской амуницией. В связи с этим в стране развернулась дискуссия по поводу того, каким образом нарастить мускулы и объем тела.

Прежде всего, следует сказать о рационе питания. Японцы были убеждены, что «качество» тела находится в прямой зависимости не только от одежды, но и от того, чем его «наполняют». Одним из способов изменения габаритов японца была признана реформа диеты. Стали раздаваться голоса, призывавшие к замене риса пшеничным хлебом. «В городе Наби издан закон, которым предписывается есть хлеб в подражание европейцам, которые красивее, выше ростом, крепче и разумнее»[17]. В рацион стали входить молоко и мясо. Сам император Мэйдзи подал тому пример. Это был крутой разворот – ведь мясо млекопитающих традиционно считалось пищей «нечистой». Теперь же даже буддийским монахам разрешили употребление мяса. Хотя реальное потребление мяса на душу населения оставалось крайне низким, сама легализация мясной пищи стала символом перемен, происходящих с телом японца и его содержимым.

Желание японцев переменить рацион питания подогревалось унизительными аттестациями европейцев, которые те давали японской кухне. Они находили ее «пресной», говорили, что она надолго оставляет во рту «неприятный вкус». Сакэ вызывало воспоминания о «дурном рейнском вине». Сладости характеризовались как красивые на вид, но «отвратительные на вкус»[18]. О моде на японскую этническую кухню не было и речи.

Призывы к более калорийному питанию дополнялись призывами к изменению самого модуса телесного поведения. Горожанам, представителям элиты и людям интеллектуальных занятий предлагалось оторваться от книг и придать своему поведению больше динамизма. Специально подчеркивалось, что это требование не распространяется на крестьян (то есть подавляющее большинство населения), поскольку их трудовая жизнь и так полна движения. Японкам предлагалось отказаться от прежней концепции красоты, предполагавшей «ивовый стан» и телесную «призрачность», на смену которым должны прийти плотное тело и крепкие кости. Л.И. Мечников, попавший в Японию в 1873 году, отмечал, что «японский чернорабочий люд живописностью одежды и красотою форм далеко превосходит средние и высшие классы народонаселения»[19]. Однако японская элита желала подражать не своим крестьянам, а европейцам.

Придание телу более динамичных характеристик обеспечивалось, в частности, занятиями физкультурой и спортом. В школе были введены уроки физкультуры, в университетах вошли в обиход соревнования по легкой атлетике, гребле. Некоторое распространение получили лаун-теннис и бейсбол. Большой популярностью пользовались конные скачки. Для пропаганды подвижного образа жизни императору Мэйдзи пришлось заняться конными прогулками – занятие, немыслимое для прежних государей, статус которых предполагал неподвижность – император уподоблялся Полярной звезде, вокруг которой вращаются звезды-подданные.

Наблюдаются и попытки придания высокой статусности чисто японским видам двигательной активности. Прежде всего это относится к таким видам единоборств, как кэндо (фехтование на деревянных мечах), сумо и дзюдо. Стремление к равенству с европейцами приводило к постоянным дебатам, какую роль в этом деле призваны сыграть физические упражнения. Обрисовав телесную, моральную и даже интеллектуальную пользу дзюдо, его создатель Кано Дзигоро (1860—1938) говорил в 1890 году о сверхцели своего изобретения: «Я верю, что если мы будем твердо следовать сокровенным принципам дзюдо, то, даже если наша страна окажется в тяжелом положении и будет со всех сторон окружена сильными врагами, мы не устрашимся и не покоримся перед ними, а во времена мира и благополучия иностранцы будут восхищаться прогрессом нашей страны и завидовать красоте ее исконных обычаев. Точно так же я верю, что если мы будем твердо следовать принципам дзюдо… то уже вскоре наша родина будет признана одной из самых цивилизованных и могущественных стран мира»[20].

Из приведенного пассажа и из всего творчества этого выдающегося педагога видно, что Кано Дзигоро рассматривал дзюдо не столько как спорт, целью которого является победа в соревновании, сколько как средство достижения телесного и морального совершенства. При этом он делал акцент не на «грубой» физической силе и не на развитой мускулатуре (что для европейских видов борьбы было бы только естественно), а на силе «мягкой», на гибкости и ловкости. Современники неоднократно отмечали, что мастера дзюдо не отличались габаритами тела и рельефной мускулатурой, они выглядели собранными и подтянутыми – не более того. Целью занятий дзюдо было самосовершенствование, а не победа как таковая.

Деятельность Кано Дзигоро по пропаганде дзюдо следует признать вполне удачной. Однако она не могла повлиять на успехи японцев в тех европейских видах спорта, где требовалась не «мягкость», а совсем другие качества. Несмотря на несомненные достижения Японии как страны в «коллективном зачете» в области экономической и военной, в зачете индивидуальном японцы по-прежнему не могли составить достойной конкуренции на международной арене. Первый раз они приняли участие в Олимпийских играх в 1912 году в Стокгольме. Японцев оказалось всего двое – спринтер и марафонец. Их выступление оказалось откровенно провальным, марафонец даже не сумел добраться до финиша.

В 1884 году появилась работа журналиста Такахаси Ёсио «Об улучшении японской расы», в которой он утверждал, что отсталость Японии от Запада объясняется расовыми причинами и для «улучшения» породы японцам следует вступать в браки с европейцами, что принесет более совершенное потомство. Таким образом, Такахаси полагал, что тело японца не может быть реформировано усилиями одних японцев, для его приспособления к новым условиям требуется внешнее «вливание».

С точки зрения практического осуществления «план» Такахаси вряд ли мог быть воспринят серьезно. Европеизация Японии действительно набирала обороты, но самих европейцев в стране насчитывалось совсем немного. Так с кем же будут скрещиваться японцы? Проект Такахаси подвергся суровой критике, однако она заключалась вовсе не в сомнениях по поводу его осуществимости. Показательна реакция известного мыслителя и педагога Като Хироюки (1836—1916), который высказывал следующие соображения:

1. Неизвестно, приведут ли смешанные браки к «улучшению» японской расы.

2. К такому улучшению могут привести, скорее, изменения в обычаях и среде обитания (одежда, рацион питания, жилье) и повышение уровня гигиены.

3. Даже если с помощью смешанных браков и будет достигнуто улучшение «японской расы», вряд будет возможно называть ее после этого «японской» - она попросту исчезнет[21].

Дискурс того времени имел целью не столько реформирование японского тела как такового и его превращение в тело европейское, сколько создание тела, которое могло бы справиться с задачами по модернизации страны, но остаться при этом «японским». И здесь позиция Като Хироюки нашла гораздо больше сторонников.

Предназначением женского тела объявлялось рождение здорового потомства, которое будет способно приблизиться по своим телесным параметрам к европейцам. Утверждалось, что обладатели «слабого» и «больного» тела наносят вред не только себе – они доставляют беспокойство окружающим и – что еще хуже – делают страну бедной и слабой[22]. Таким образом, в лучших традициях конфуцианского подхода к телу оно не считалось «собственностью» самого человека – его предназначением было служение чему-то большему. Но если раньше объектом служения выступали родители, то теперь к ним прибавилась вся страна, символом которой выступал император.

Основанное в 1884 году «Частное гигиеническое общество великой Японии» выдвинуло новый идеал женской красоты, вступавший в противоречие с прежним представлением о сексапильной и нефертильной красавице (гейше и проститутке), для которой характерна анемичность и субтильность. «Общество» пропагандировало «развитые мускулы, большой зад, толстую жировую прослойку»[23], то есть телосложение, приспособленное для физической работы и деторождения.

В японском обществе господствовало убеждение, что мужчины реформируют свое тело сами, им же принадлежит и решающая роль в деле реформирования тела женского. Так, профессор Абэ Исоо (1865—1949) утверждал: японские мужчины должны переменить свои вкусы относительно женской красоты, и тогда на смену нынешней идеальной красавице, для которой характерны истеричность, меланхоличность, бледность, пассивность, маленький рост и телесная слабость, придет типаж «западноподобной» красавицы – женщины крупной, энергичной, румяной[24].

Следует заметить, что в то время пропаганда дородной женщины не увенчалась успехом. Физически сильные крестьянки не становились объектом изображения. То же самое можно сказать и о фабричных работницах (вчерашних крестьянках), статус которых являлся исключительно низким. Многие высокопоставленные деятели периода Мэйдзи были женаты на гейшах, имели наложниц, посещение красавиц из «веселых кварталов» считалось нормой жизни элиты, самого императора окружали наложницы-аристократки, не имевшие ничего общего с новым идеалом красоты.

Соображения о таком идеале шли вразрез и со вкусами очень многих европейцев, которые, будучи пресыщены набиравшей обороты маскулинизацией европеек, пленялись японками традиционного типа. Именно их изображали европейские художники, именно ими восхищался несколько позже Борис Пильняк. Публичные дома Токио и их обитательницы – манерами, воспитанностью и внешностью – привели писателя в восторг. Что до идеального типажа японской красавицы, то он представлялся ему так: «Тогда, в тот рассвет, я смотрел на эту женщину, одетую в кимоно, перепоясанную оби, с рудиментами бабочки на спине, обутую в деревянные скамеечки, - и тогда мне стало ясно, что тысячелетия мира мужской культуры совершенно перевоспитали женщину, не только психологически и в быте, но даже антропологически: даже антропологически тип японской женщины весь в мягкости, в покорности, в красивости, - в медленных движениях и застенчивости, - это тип женщины, похожей на мотылек красками, на кролика движениями»[25].

Стремление увеличить объем своего тела и «подрасти» преследовало японцев того времени. Традиционная культура была ориентирована на «маленькое». Высокий рост не обладал положительными коннотациями, самураи совершали свои подвиги не столько благодаря богатырской силе, сколько благодаря силе духа. Постоянное нахождение на полу уравнивало разницу в росте, вальяжные позы, при которых тело максимально «заполняет» объем, не приветствовались и считались нарушением этикета. Телу предписывалось находиться в максимально «сжатом» и «сложенном» состоянии, чему идеально соответствовала церемониальная поза (сэйдза) – сидение «на пятках». Теперь же задача состояла в «распрямлении» японца, что знаменовало собой коренное переосмысление тела и его места в пространстве – как физическом, так и социальном.

Для увеличения роста врачи и гигиенисты настойчиво рекомендовали пересесть с циновок-татами на стулья – от сидения на полу, утверждали они, происходит искривление позвоночника, а значит и убыль в росте. Настойчивая пропаганда «цивилизованного образа жизни» приносила свои плоды, интерьер японского дома понемногу менялся – в нем появлялись стулья и столы.

Процесс «распрямления» японца хорошо заметен на визуальных текстах того времени. Если раньше на парадных изображениях мы видим только сидящие на полу фигуры, то на фотографиях эпохи Мэйдзи портретируемые либо стоят, либо сидят на стульях. На скульптурных изображениях людей, которые устанавливались на улицах для публичного обозрения (подобная репрезентация раньше отсутствовала в Японии), объект изображения всегда стоит. На улицах японских городов появляются и конные скульптуры героев. Возведенные на пьедестал, эти изображения образовывали вертикаль, которой Япония была ранее лишена.

Подобное «распрямление» имело и еще одну важную психологическую составляющую. До этого времени Япония знала только буддийскую скульптуру. Существуют три основных типа скульптурных изображений Будды, квалифицируемых по степени их «вертикализации»: лежачая (фиксирует момент достижения Буддой нирваны); сидячая (медитация), стоячая (шествующая) – момент проповеди. В Японии наибольшее распространение получили статуи медитирующего, то есть физически пассивного, Будды. Новые герои нового времени – государственные деятели и военные герои – изображались стоящими, что должно было подчеркнуть их динамизм.

В связи с тем, что обстановка в государственных учреждениях и школах была устроена на европейский лад, а сами служащие, преподаватели и школьники были одеты по-европейски, получило распространение «стоячее» приветствие – теперь приходилось не прижимать лоб к циновкам, а вставать со стула. Если в традиционной Японии люди, находящиеся в помещении, приветствовали друг друга сидя на полу, то теперь даже поклонение портрету императора во время общенациональных праздников происходило стоя: три шага вперед – поклон, еще три шага – более глубокий поклон, еще три – самый глубокий поклон.

Изменения в пищевой диете (увеличение белковой составляющей), усиленные занятия физкультурой и спортом, исправление осанки приносили свои плоды. За период Мэйдзи японцы подросли на «целый» сантиметр, но все равно этого оказалось мало. Несмотря на все свои усилия, они оставались ниже европейцев. Тем более что и европейцы за это время тоже подросли.

Реформа кожи

В начале периода Мэйдзи кожа служила еще одним параметром, по которому следовало сравняться с европейцами. К коже предъявлялись два основных требования: чистота и белый цвет. Оба этих требования были вполне привычными. Японцы издавна отличались чистоплотностью, они принимали баню достаточно часто (безусловно, чаще, чем европейцы того времени). Это было связано с убеждением, что частое мытье способствует циркуляции энергии-ки (кит. ци) в организме и тем самым укрепляет здоровье и продляет жизнь. С распространением европейской гигиены упор стал делаться на то, что мытье с применением мыла уничтожает микробов.

Белизна кожи традиционно служила в Японии признаком «красоты». Это было связано с сословными представлениями: крестьяне находились на воздухе круглый год, аристократы же вели по преимуществу «интерьерный» образ жизни, и потому их кожа могла быть только «белой». Во время выходов «на улицу» над головами аристократов несли зонт. Он был призван не только предохранять от загара, но и защищать от «вредных» флюидов. Люди высокого положения и изысканного вкуса избегали солнечного света и предпочитали лунные ночи. Японская традиционная поэзия не уделяет солнцу никакого внимания, однако воспевание луны является ее важнейшим компонентом. В описаниях и изображениях японских красавиц и красавцев белокожесть выступает как абсолютно необходимый элемент.

В эпоху Мэйдзи, однако, белокожесть стала восприниматься, прежде всего, как показатель приближенности японского тела к европейскому. Реклама косметических средств всячески подчеркивала, что мыло и кремы способствуют белокожести и, таким образом, как бы «отмывают» и «отстирывают» темную японскую кожу до состояния европейской. В рекламе и рассуждениях тогдашних гигиенистов часто утверждалось, что белокожесть европейцев объясняется не столько их расовыми особенностями, сколько применением «современных» гигиенических средств. Таким образом, постулировалось, что в части белокожести японцы могут сравняться с европейцами, что разница в цвете кожи имеет не столько расовый, сколько культурный характер. Стоит только внести изменения в стиль жизни японцев, и тогда желанная цель – стать похожими на европейцев – будет достигнута. Этот рекламно-гигиенический стереотип проводился с завидной настойчивостью, утверждалось даже, что если отбелить японскую кожу до состояния европейской, то это будет закреплено на генетическом уровне, и белокожесть передастся детям[26]. Однако, разумеется, любой непосредственный контакт с европейцами не мог не убедить в том, что задача по «отбеливанию» кожи невыполнима. Пудра, которая традиционно имела среди японских женщин весьма широкое распространение, также не могла закамуфлировать этот факт.

Конец XIX века принес резкое обострение «кожной» тематики. Победа Японии в войне с Китаем (1894—1895) спровоцировала разговоры о «желтой опасности». По отношению к японцам этот термин был впервые употреблен Вильгельмом II в 1895 году. Раньше в общественном сознании японцы не воспринимались как люди с однозначно желтым цветом кожи. Хотя французский естествоиспытатель Ж. Кювье и выделял «белую», «желтую» и «черную» расы, европейцы обычно находили цвет кожи японцев «темным», «смуглым», «оливковым», «темно-бронзовым» и т.п. Такие определения, как «смугло-желтый» и «желтолицый» встречались, но до определенного времени не носили оскорбительного оттенка.

Термин «желтая опасность» (yellow peril) во второй половине XIX века употреблялся (преимущественно в США) по отношению к китайским рабочим-кули, которые были трудолюбивы, невзыскательны и составляли известную конкуренцию местному населению. Однако после японо-китайской войны под этим термином стала по преимуществу пониматься военная угроза, которую представляет Япония мировой гегемонии западных держав.

Презрительный и одновременно пугающий эпитет «желтый», употребляемый по отношению к японцам, с легкостью укоренился и в России, чему, безусловно, сильно способствовал исторический опыт нашей страны. Современные японские геополитические амбиции воспринимались в контексте татаро-монгольского ига. Владимир Соловьев видел в японском воинстве Антихриста. За победами японцев в войне с Китаем он предвидел угрозу будущему России. В 1894 году он с нескрываемым ужасом писал:

О Русь! забудь былую славу:

Орел двуглавый сокрушен,

И желтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамен…

Во время японо-русской войны широкую известность получила песня «Варяг», в которой, в частности, пелось:

Из пристани верной мы в битву идем

Навстречу грозящей нам смерти,

За родину в море открытом умрем,

Где ждут желтолицые черти!

Японское правительство настойчиво заявляло, что война не имеет ничего общего со столкновением рас или же религий – она направлена «всего лишь» на обеспечение «справедливых интересов» страны. Тем не менее, японским общественным мнением она в значительной степени воспринималась как расовая, имела «цветовую» окрашенность. Желание воевать с Россией объяснялось в Японии не только экономическими и геополитическими соображениями. Ввязавшись в победоносную войну, японцы выживали из себя комплекс телесной неполноценности. Они прилагали титанические усилия, чтобы вообразить себя «настоящими» европейцами. Теперь, с введением в обиход «цветового» кода, зазвучали заявления, что у японцев белое сердце под желтой кожей, а вот у русских – желтое сердце под белой кожей[27].

Оправдание желтой кожи

После японо-русской войны японцы стали считать свою страну «державой», сопоставимой с державами мировыми – США, Англией, Францией, Германией, Россией. Казалось, что с дискриминацией со стороны Запада было покончено. Однако она приобрела качественно другое измерение: стойкое определение японцев как «желтых» лишало их шанса сравняться с европейцами, ибо цвет кожи изменить невозможно. При этом определение «желтый» приобрело презрительный оттенок. Однако, признавая успехи Японии на пути приобщения к «цивилизации», европейцы все равно именовали японцев «обезьянами», имея в виду их способность к «внешнему» подражательству и неспособность к усвоению «сущности» западной цивилизации. Под этой сущностью имелось в виду прежде всего христианство, проповедь которого в Японии имела крайне ограниченные результаты.

Таким образом, реформы японского тела и его «камуфляжа» (одежды) имели существенные ограничения в деле признания равенства японцев с европейцами. Пребывая в эйфории, вызванной успехами «цивилизации» и в особенности победами в японо-русской войне, японские «передовые» мыслители заговорили, что расовые различия, за которые так держался Запад, не имеют значения. В статье, помещенной в февральской книжке влиятельного журнала «Тайё» за 1905 год, говорилось о том, что рост и вес человека, цвет кожи и волос являются следствием проживания в разных географических и климатических условиях, эти телесные характеристики – «внешние» и несущественные. Намного большее значение имеют «ум и моральность», а в этом отношении все народы Востока и Запада изначально равны. Поскольку же интеллектуальная и моральная составляющие поведения человека могут быть усовершенствованы и развиты, то именно за эти «культурные» параметры и следовало держаться: на этом пути Японию и японца могли ожидать успехи.

Однако более «перспективной» оказалась другая точка зрения. Поскольку все попытки приравнять японское тело к европейскому закончились провалом, появление в Японии сочинений, утверждающих, что японское тело хорошо и красиво само по себе, следует считать закономерным и естественным. Была предпринята попытка подойти к проблеме совсем с другой стороны: то, что раньше считалось «недостатком», объявить достоинством. Одновременно нарастают тенденции по отторжению западного телесного идеала.

В 1929 году появляется статья «Телесная красота японцев», написанная известным скульптором Асакура Фумио (1883—1964), прозванным «японским Роденом»[28]. В этой статье автор призывает японцев обнаружить в своем теле то, чем им следует гордиться. Упор при этом делается не на физическую мощь тела, а на эстетическую привлекательность (глаз, волос, лица, рук), дополняемую весьма путаными рассуждениями о «физиологичности» устройства японского тела. Автор полагает, что «черные глаза» японцев намного красивее «светлых глаз» европейцев. Помимо этого, черный цвет обладает лучшей светопоглощающей способностью, а потому лучше «усваивает» объект видения. Волосы японцев (и в особенности японок) – подобны веткам ивы и «никто не может сравниться с японцами по красоте волос, которыми мы должны гордиться». Пальцы японцев отличаются необыкновенной красотой и точностью движений. Их слух развит лучше европейского, доказательством чего служит японская музыка, основанная «на полутонах». Европейская же музыка напоминает автору «звериный рев». Что до тела японцев в целом, то оно «по своему строению очень естественно и архитектурно. В нем присутствует гармония и красота пропорций. И с точки зрения строения тела японцы далеко опередили европейцев на пути эволюции, их тело являет собой свидетельство более высокой культуры, в нем обнаруживается идеальная пропорциональность». Обращаясь к теории эволюции, автор утверждает: «Основатель эволюционной теории Дарвин доказал, что строением лица, мимикой, волосяным покровом, структурой кожи европейцы стоят к приматам ближе, чем люди Востока. А, значит, и в этом отношении мы, восточные люди, прошли больший эволюционный и культурный путь».

Асакура вроде бы говорит о телесной красоте всех «японцев», но за этими «японцами» отчетливо проглядывает женский образ. Недаром и на приводимом им рисунке, призванном доказать пропорциональность японского тела, изображена именно женщина. «Некоторые утверждают, что среди японцев мало красавиц, но разве среди европейских женщин найдется хоть одна, которая могла бы похвастаться такой строгой и, одновременно, светлой и изысканной красотой? Я полагаю, что японские женщины – самые красивые в мире». О мужчинах-японцах ничего подобного не говорится. Синхронные тексты европейского тоталитаризма свидетельствуют о том, что в качестве телесного идеала там выступал физически развитый мужчина, а тело женщины «подверстывалось» под этот «мужественный» идеал. В Японии мы не наблюдаем ничего подобного[29].

Асакура Фумио еще не решался сказать, что основа основ европейского расизма – цвет кожи – может быть перекодирована. Он лишь говорил, что «отсутствие белого цвета кожи не мешает мягкому мускульному очарованию, с которым не могут сравниться европейцы». Однако другие мыслители стали утверждать, что желтая японская кожа «красивее» белой.

В 1931 году знаменитый писатель Танидзаки Дзюнъитиро (1886—1965) публикует эссе «Любовь и чувственность», в котором размышляет об особенностях любовных отношений «по-японски». Он пишет, в частности, о телесном своеобразии японок и утверждает, что они не в состоянии конкурировать с европейками ни красотой фигуры, ни красотой выражения лица, ни красотой походки. Если расцвет красоты западной женщины наступает после замужества, в 31—32 года, то японки бывают хороши собой только в девичестве. Выйдя замуж, они мгновенно теряют свою привлекательность – как лица, так и тела. И даже актрисы и гейши, которые смотрятся настоящими красавицами на обложках модных журналов, в жизни выглядят ужасно. По этой причине японки, перешедшие рубеж 30 лет, вынуждены отказаться от европейского платья, которое подчеркивает фигуру, и переодеться в кимоно, поскольку оно драпирует недостатки фигуры. Лицо же подлежит «маскировке» с помощью косметики.

За европейкой стоит древнегреческая цивилизация с ее культом обнаженного тела, что наглядно видно и в современных западных городах, где установлены статуи героинь античного мифа. Чтобы достичь этого идеала, японкам нужно уметь жить тем же мифом, поклоняться тем же богиням, тысячи лет усваивать европейское искусство, что, естественно, не представляется возможным осуществить[30].

В другом эссе Танидзаки оставил крайне неприглядное описание тела японки: «Эта плоская, как доска, грудь с тонкими, словно лист бумаги, отвислыми грудями; этот тонко перехваченный живот; эта прямая без всякого рельефа линия спины, поясницы и бедер; все туловище, утратившее гармонию с лицом, руками и ногами, худосочное и плоское, производящее впечатление не тела, а палки, - не является ли оно прототипом женского тела старого времени? Да и теперь еще можно встретить женщин с таким телом среди старых дам в блюдущих древние традиции семьях и среди гейш. При виде их я невольно вспоминаю стержень, на котором держится кукла. Их тело, и на самом деле, имеет назначение служить лишь стержнем, на который надеваются одежды». И такое «ассимитричное, плоское туловище кажется безобразным рядом с телом европейской женщины»[31].

Иными словами, соревноваться с европейками «на их поле» – дело пустое. Тем не менее, выход существует. Он заключается в том, чтобы обнаружить параметры, по которым японка превосходит западную женщину. Из таких параметров выделяется кожа.

«Красотой фигуры и телосложения восточная женщина уступает женщине европейской, но красотою кожи, ее мелкой текстурой она ее превосходит. И не только я, человек неопытный, считаю так – многие знатоки придерживаются такого же мнения, да и среди западных людей есть немало таких, кто думает точно так же. Я же хочу сделать еще шаг вперед и скажу: восточная женщина (по крайней мере, с точки зрения японца) превосходит европейку и на ощупь. Если посмотреть на европейку с известного расстояния, то ее тело покажется глянцевым и гармоничным, но вместе с сокращением дистанции вас ожидает жестокое разочарование – текстура кожи оказывается грубой, вы замечаете, что она покрыта густой растительностью. Руки-ноги европейки приятны на взгляд и кажутся полно-плотными, что так привлекает японца, но если попробовать их на ощупь, то окажется, что плоть эта весьма мягка и дрябла, пальцы не встречают отпора – ощущение завершенной подтянутости отсутствует. С точки зрения мужчины на европейскую женщину лучше смотреть, чем заключать ее в объятия, с женщиной же восточной – все наоборот. На мой вкус, в части гладкости кожи и ее текстуры на первом месте стоят китаянки, но и кожа японок много нежнее, чем у европеек; хоть она и не бела, но в некоторых случаях ее легкая желтизна добавляет ей глубины, в ней заключено нечто ценное»[32].

Тема кожи и тактильного восприятия, в европейской культуре разработанная мало, настолько волновала Танидзаки, что он продолжал ее развивать. В 1934 году в своем знаменитом эссе «Похвала тени» он отмечал: «Среди отдельных индивидуумов нам попадутся и японцы, более белокожие, чем европейцы, и европейцы с более темной кожей, чем у японцев, но в характере этой белизны и черноты существует различие…[Но] в японской коже, какой бы белизной она ни отличалась, чувствуется всегда слабое присутствие тени. Не желая отставать от европейских дам, японские женщины с большим усердием покрывали густым слоем белил все обнаженные части тела – начиная от спины и кончая руками до подмышек. Тем не менее, уничтожить темный цвет, сквозящий из-под кожного покрова, им не удавалось»[33].

Избегая понятия «желтая кожа», Танидзаки утверждает, что люди (расы) отличаются не по цвету кожи, а по оттенкам, образуемым сочетанием черного и белого. Если цвет кожи европейца однозначно «белый», то кожу японца «основные» цвета описать не способны. Поэтому, говоря о цвете лица японцев, Танидзаки употребляет определение «включающий в себя желтизну цвет слоновой кости». При этом «цвет тела» характеризуется как «коричневый с включением красного». Автор находит, что эти цвета обладают особой привлекательностью и не удивляется, что в прежние времена князья бывали привлечены красотою юношей[34].

Через два года после выхода «Похвалы тени» известный поэт Хагивара Сакутаро (1886—1942) в своем эссе «Японская женщина» смело утверждал: «Главная красота японской женщины заключена в цвете кожи. Ее подтененная кожа темно-кремового цвета поистине прекрасна… Кожа европейских женщин отличается абсолютной белизной и напрочь лишена такой подтененности… Белизна белого человека – это белизна отбеленной до предела рисовой муки – сухая безвкусная белизна, недоступная ни языку, ни пальцу… Конечно, среди японских женщин есть разные, но самые красивые – обладательницы белой кожи, в которую закралась желтизна. Те же японки, у которых кожа чересчур бела – они, как и европейки, слишком скучны и лишены очарования… Обладательницы кремового цвета, в котором смешались белый и желтый, и у которых кожа гладка на ощупь – вот они-то самые красивые среди японок, да и самые красивые в мире. Вот такие японки, у которых из-под пудры проглядывает желтизна, - сравнения не имеют, они не монотонны в своей красоте. В последнее время европейки приметили это и стали использовать желтую пудру, но им далеко до японок… Накрашенное лицо европеек представляет собой сочетание ярко-белого и ярко-красного, это – простота, лишенная очарования. Посмотришь издалека – ярко и красиво, но это красота скучная, без вкуса и тени… В общем, красота японок подобна красоте японских цветов и трав, в ней есть глубина – тень и тонкость»[35].

Похоже, что в это время определение «белый» приобретает в значительной степени отрицательный оттенок – прежде всего в эстетическом отношении. Утверждается, что белый цвет «не подходит» японцу. Приведем рассуждения Танидзаки 1930 года относительно зубов японцев. Он отмечает, что в последнее время под европейским (американским) влиянием японцы стали больше заботиться о своих зубах (некоторые даже стали чистить их по два раза на дню), чаще ходить к стоматологу и теперь уже не так часто встретишь человека с «плохими» зубами. Однако Танидзаки раздражает и «правильный» прикус, наличие ровных зубов и, в особенности, их нынешняя «белизна». Раньше японцы не считали, что кривые и желтые зубы могут портить облик. Однако в своем стремлении к «цивилизации» нынешние японцы стали думать по-другому, хотя на самом деле белые зубы нарушают естественность, поскольку похожие на слоновую кость желтые зубы «прекрасно гармонируют с цветом кожи», а вот «белоснежные зубы стариков не гармонируют с обликом людей Востока»[36].

Танидзаки говорил с отвращением не только о белоснежных зубах, но и о белом кафеле и белых унитазах в туалетах европейского типа. Точно так же раздражают его и белые суповые тарелки, и белейшая европейская бумага, которая блестит и отражает свет, что создает неприятное впечатление. Традиционная же китайская и японская бумага свет поглощает, она мягка и не издает при складывании неприятного шуршания, что оставляет впечатление уюта и спокойствия. Так же нехороши белые потолки и стены европейского жилища[37]. Иными словами, ненавистная Танидзаки белизна, подчеркнутая таким же безвкусным электрическим освещением, исходит с Запада, она есть продукт деятельности белого человека. Писатель же мечтал о доморощенной цивилизации, самобытном искусстве и науке, которые порождали бы вещи и образы, способные соответствовать «цвету кожи и наружности японцев, японскому климату и пейзажу».

Писатели и поэты – часто с раздражением – отмечали, что по стилю жизни японцы теперь мало отличаются от европейцев, но от этого желание самоидентификации только становилось сильнее. Тело (главным образом, кожа) было тем последним рубежом, где японец держал оборону от «вражеских» сил, которые стремились отменить самобытность нации. Японцы надеялись, что цвет кожи спасет их от уничтожения.

Наблюдения японских литераторов отличаются безусловной тонкостью и вкусом. Однако не будем забывать и о том, что – в конечном итоге – они представляли собой перевернутый шовинизм белого человека. В особенности когда эти идеи бывали перенесены на уровень массового сознания. Только теперь признаком «благородного» происхождения и «красоты» выступает не белый, а желтый цвет. Хагивара находит, что европейки производят впечатление только на расстоянии, его же – в соответствии с традиционными японскими культурными установками – больше интересует взгляд с близкого расстояния[38]. И не только взгляд, его интересует и осязательная составляющая красоты. Сближение с объектом наблюдения должно быть полным, и Хагивара задействует даже пищевой код восприятия – усвоение (поглощение) красоты.

Обращает также на себя внимание и то, что обозначенный подход практически не распространялся на японских мужчин. Японские мужчины избывали свой комплекс телесной неполноценности за счет японских женщин. Но такая «подмена» могла удовлетворить только интеллектуала. Поведение японских военных указывало тот путь, на котором японские мужчины могли обрести уверенность в себе. Только одно положение Асакура Фумио можно полностью отнести к японским мужчинам. Он говорил о том, что упреки в «кривоногости» японцев не выдерживают критики: именно на этих ногах японские солдаты победили русскую армию. Таким образом, главной телесной гордостью японского мужчины является тот телесный орган, который обеспечивает военный триумф.

Полномасштабная война в Китае начнется в 1937 году, а еще через четыре года Япония объявит войну Великобритании и США. Эти войны представляются безумием, но логику поведения страны диктовали вовсе не соображения рационалистического характера, а, прежде всего, комплекс обиды на то, что Запад продолжает рассматривать Японию как «азиатскую» страну и не желает признавать «красоту» японцев. Этот «эмоциональный» фактор обладал огромной силой.

В XIX веке японцы страстно стремились избавиться от своей азиатской идентичности и влиться в «семью» европейских народов. Однако расизм Запада бесповоротно отбросил их в Азию, что имело колоссальные исторические последствия, ибо в этих условиях актуализировались идеи паназиатизма, семьи «братьев-азиатов», где роль «старшего брата» принадлежит японцу. Эти идеи находили сторонников и в Корее, и в Китае, и в Индии. Однако эффект был ограниченным: в этих странах не успело сформироваться даже государство-нация, а уж про «азиатскую идентичность» и говорить нечего. Но нетерпение было велико, и поэтому Японии приходилось доказывать свою правоту форсированными методами: Корея была присоединена к Японии (1910), у Китая отняли Маньчжурию (1931—1932) и организовали там марионеточную монархию Маньчжоуго, ради «объединения усилий» против общего «белого врага» в 1937 году пришлось начать «большую войну» в Китае. Не успев закончить ее, Япония объявила войну Англии и Америке.

Идеи паназиатизма привели в результате и к вступлению Японии во вторую мировую войну (в Японии ее именовали «великой войной в Восточной Азии»), официальной целью которой было избавление желтой расы от господства белого человека. Попытки понять причины этой войны с точки зрения экономики и политики имеют ограниченную объяснительную силу, ибо экономико-политический анализ имеет дело с рациональными категориями, то есть предполагается, что предпринимаемые действия ведут к «выгоде». Однако вся внешняя политика Японии 30—40-х годов ХХ века была продиктована не столько соображениями «выгоды», сколько «поэтическим» желанием доказать, что желтый цвет кожи ничуть не хуже белого.

Литература:

1) Карелова Л.Б. Учение Исиды Байгана о постижении «сердца» и становление трудовой этики в Японии. М.: Наука, 2007. С. 290.

2) Дайниппон сётёку цукай. Токио: Рюгинся, 1941. С. 662—663.

3) О трансформации облика Мэйдзи см.: Мещеряков А.Н. Император Мэйдзи и его Япония. М.: Наталис, 2006. С. 253—262, 303—309.

4) Hearn L. Out of the East. London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co. Р. 199.

5) Notehelfer F.G. On Idealism and Realism in the Thought of Okakura Tenshin //Journal of Japanese Studies. Vol. 16. № 2. 1990. P. 327—328.

6) Первые японские посольства в России в газетных публикациях 1862—1874 гг. СПб., 2005. С. 77—78.

7) Там же. C. 44.

8) Как живут японцы / Составила В. Овчинникова. М.: Типография Товарищества И.Д. Сытина, 1899. С. 92.

9) Мадзима Аю. Сабэцука то ю мохо: мэйдзики ёко эрито-но синтай-но «сэйёка» то дзинсютэки гэнкай // Cairo Conference on Japanese Studies. Kyoto: International Research Center for Japanese Studies, 2007. Р. 61—63.

10) Миякэ Сэцурэй сю. Токио: Кайдзося. Серия «Гэндай нихон бунгаку дзэнсю». 1931. Т. 5. C. 256—257.

11) Мечников Л.И. Воспоминания о двухлетней службе в Японии // Известия Восточного института Дальневосточного государственного университета (Владивосток). 2001. № 6. С. 196.

12) Мадзима Аю. Цит. соч. С. 68.

13) Там же. C. 65—68.

14) Нихонси сирё. Токио: Иванами, 1997. Т. 4. C. 155.

15) С лирикой этой поэтессы в переводах Е.М. Дьяконовой можно ознакомиться в: Ёсано Акико. На ложе любви: Из японской поэзии Серебряного века. М.: Эксмо, 2006.

16) Крестовский В. В дальних водах и странах. М.: Центрполиграф, 2002. C. 379.

17) Первые японские посольства… С. 84.

18) Там же. C. 83, 88.

19) Мечников Л.И. Воспоминания о двухлетней службе в Японии. С. 181.

20) Кано Дзигоро. Общие сведения о дзюдо и его ценности в деле воспитания / Пер. А.М. Горбылева // Хидэн. Боевые искусства и рукопашный бой. М., 2008. Вып. 1. C. 173.

21) Нагацума Мисао. Синкарон дзюё-но сёсо. Миякэ Сэцурэй-ни окэру дзинсю то синтай // Гидзюцу то синтай / Под ред. Киока Нобуо и Судзуки Садами. Токио: Минэрбо, 2006. C. 242.

22) Судзуки Норико. Дзёгаку дзасси-ни миру рисо кадзиндзо-о мэгуттэ // Киндай нихон-но синтай канкаку. Токио: Сэйкюся, 2004. C. 141—144.

23) Там же. C. 138.

24) Мадзима Аю. Кииро дзинсю то ю унмэй-но тёкоку // Киндай нихон-но синтай канкаку. Токио: Сэйкюся, 2004. C. 115—116.

25) Пильняк Б. Корни японского солнца. М.: Три квадрата», 2004. C. 45.

26) Судзуки Норико. Цит. соч. С. 154.

27) Дневники святого Николая Японского. СПб.: Гиперион, 2004. Т. 5. C. 80.

28) Асакура Фумио. Нихондзин-но дзинтайби // Ниппон-но хокори. Токио, 1929. С. 600—609. Перевод См. перевод этого текста: Мещеряков А.Н.. Комплекс телесной неполноценности японцев и его преодоление (20—30-е годы ХХ в.) //Вопросы философии. 2009, №1. С. 65—74.

29) О специфических чертах японского тоталитаризма см.: Мещеряков А.Н.. Быть японцем. История, поэтика и сценография японского тоталитаризма. М.: Наталис, 2009. К его главным чертам (по сравнению с нацистской Германией и СССР) следует отнести: отсутствие правящей партии; монархическое устройство; геронтократию; опору власти не на город, а на деревню; канализацию комплекса агрессивности вовне, то есть отсутствие (крайнюю ограниченность) репрессий по отношению к собственному населению; семью патриархального конфуцианского типа как модель для всех социальных отношений.

30) Танидзаки Дзюнъитиро. Инъэй райсан. Токио: Тюокоронся, 1997. C. 112—114.

31) Танидзаки Дзюнъитиро. Похвала тени // Похвала тени. Рассказы японских писателей в переводах М.П. Григорьева. Составитель и автор предисловия Л.Л. Громковская. СПб.: Петербургское востоковедение, 1996. C. 60—61.

32) Танидзаки Дзюнъитиро. Инъэй райсан. С. 140.

33) Танидзаки Дзюнъитиро. Похвала тени. Рассказы, эссе / Пер. с япон. СПб.: Азбука-классика, 2006. С. 62.

34) Танидзаки Дзюнъитиро. Инъэй райсан. С. 39—40.

35) Цит. по Мадзима Аю. Кииро дзинсю. С. 127.

36) Танидзаки Дзюнъитиро. Инъэй райсан. С. 78—79.

37) Танидзаки Дзюнъитиро. Похвала тени. С. 41, 44—45, 62.

38) О семантике взгляда в японской культуре см., например: Мещеряков А.Н.. Книга японских символов. М.: Наталис, 2007. C. 351—366.

Источник: www.polit.ru

[Arichi]

Японская осень это что-то)

[ARFox]

Зрение
Взгляд на пространство и пространство взгляда



Начнем наш осмотр японских достопримечательностей с японских черных глаз. Ведь именно с помощью зрения и получает человек свои главные представления о мире. Недаром, когда японцы говорят: «Пока rлаза черны», это означает: «покуда человек жив». Но, несмотря на то, что у разных народов физиологически глаза устроены более или менее одинаково (за исключением, пожалуй, формы их века), видят они совершенно по-разному. Поэтому и японское выражение «сузить глаза» обозначает радость, а «раскрыть глаза» - гнев (по-русски же говорится: «его зрачки сузились от ярости», а «раскрывают глаза» только от удивления). Каждая культура зряча по-своему и создает вещи, институты и тексты (одинакового, казалось бы, предназначения!) тоже на свой лад.

О становлении японской национальной культуры можно говорить века с шестого. Именно тогда по-настоящему формируется государственность, а вместе с ней начинает постепенно проявляться и этническое самосознание. И, подобно людям во всем остальном древнем мире, японцы смотрят в это время на мир как бы через увеличительное стекло. Потому наиболее зримым свидетельством той эпохи являются гигантские погребальные курганы, предназначенные для захоронений знати. Достаточно сказать, что самые большие из ныне известных курганов имеют более ста Meтров в диаметре, а длина погребального сооружения, приписываемoгo императору Нинтоку, составляет 486 метров.

Расчеты дотошных археологов показывают, что для возведения кypгaнa Нинтоку были проделаны земляные работы общим объемом в 1 405 866 кубических метров. Если предположить, что переноска земли осуществлялась на расстояние в 250 метров, и один человек был в состоянии перенести один кубический метр за один день, то для выполнения этогo объема работ потребовалось бы около 1 406 000 человеко-дней. При допущении, что каждый день на постройке кypгaнa трудилась тысяча человек, сооружение кypгaнa заняло бы приблизительно четыре гoда. Для перевозки тaкoгo объема грунта требуется 562347 рейсов пятитонного гpузовика.

Стремление государства увековечить себя в чем-нибудь исключительно крупномасштабном продолжается вплоть до IX века. Лучшим тому подтверждением служит построенный усилиями caмого гoсударства гигантский буддийский храм Тодайдзи («Великий храм Востока»), занимавший в столичном гpaдe Нара площадь в девяносто гектаров. Размеры же основного храмового помещения (“Золотого павильона”) - ныне caмoгo большого в мире деревянного сооружения (он сохранился со значительными перестройками и в масштабе два к трем по отношению к первоначальной постройке) - составляют: высота - 49 метров, длина - 57 и ширина - 50 метров. На выплавку шестнадцатиметровой статуи Будды, помещенной в этом храме, пошло около четырехсот тонн меди. Она тоже оказалась самой большой бронзовой статуей в мире. Вот вам и лишенная всяких ресурсов «Kpошечная» Япония!

И конечно же, исполнение подобных гигантских проектов (а среди них ¬ прокладка общенациональной сети дорог. размножение ксилогpафическим способом текста буддийской молитвы тиражом в один миллион экземпляров и т. д.) требовало напряжения всех сил этой в общем-то не слишком большой страны с Toгдашним населением в 5 600 000 человек.

Однако этот приступ государственной гигантомании заканчивается довольно быстро, и японцы начинают смотреть на мир почти теми же «близорукими» глазами, что и сегодня. Происходит это приблизительно в десятом веке. Отчасти это связано с бедностью архипелага минеральными ресурсами и eгo не слишком большими размерами (вступает в свое законное право принцип минимизации потребностей), отчасти с тем, что гoсударство yгpaтило былую мощь (а с нею и самомнение) и прекратило свою тepриториальную экспансию (север Хонсю, Хоккайдо и Окинава не входили тoгдa в eгo состав), yгеряв интерес и к событиям на мaтeрике (командирование посольств в Китай и Корею было прекращено). Однако в тот же период впервые проявил ось труднообъяснимое для науки стремление японской души упираться взглядом во что-нибудь малюсенькое. Ведь даже в японском мифе (а миф, как известно, склонен к сильным преувеличениям) мы не Bcтpeчаемся ни с какими великанами или гигантами....

Одним из символов «перемен к меньшему» может считаться прекращение составления в Х веке официальных исторических хроник, работа над которыми велась по прямому указанию правителя. А хронист - это именно тот человек (вполне условный, разумеется, - хроники на самом деле составлялись «редакционной коллегией», то есть множеством людей), который обладает широтой взгляда, достаточной, чтобы обозреть всю страну. Bмeсто хроник теми же самыми императорскими указами предписывалось создание поэтических антологий. И вот поэзия становится тем видом творчества, по которому мы и судим о японской душе и о японском взгляде.

В сверхкоротких (31 слoг) японских стихах этогo времени нет никаких необъятных просторов. Смена времен года, наблюдаемая на цветах и растениях, любовные переживания - вот основные темы японских поэтов. И потому пространство страны как бы «свертывается» до пределов столицы, или государева дворца, или собственного дома и тела.

Первыми (как то и было положено им по социальному статyсу) начинают вглядываться не в большое, а в малое высокообразованные и утонченные хэйанские аристократы, но потом все больше и больше японцев перенимает эту манеру. Все чаще они вглядываются не вдаль, а себе под ноги, обживая пространство прежде всею телесное и околотелесное.

Очень хорошо это видно на примере той же самой поэзии, которая вceгдa считалась японцами намного более важной, чем проза. Так, в поэтической антологии VlII века «Манъёсю» (“Собрание десяти тысяч поколений”) мы часто встречаемся с упоминаниями о различных животных, птицах и рыбах, которых вряд ли можно было каждый день наблюдать в гyстозаселенной (по различным оценкам - от ста до двухсот тысяч человек) столице Нара. Скажем, с оленем. Или диким ryceм. Поскольку японцы в то время еще не разлюбили путешествовать и по-пионерски покорять пространство, то и добрый конь тоже входит в поэтический словарь той эпохи.

Что же до чуть более позднего времени, то эти представители фауны перестают служить источником поэтическогo вдохновения. И недаром: аристократы прочно обосновались в столице Хэйан, а крестьяне - сели на покрытую прямоугoльниками рисовых полей землю. И те и другие почти перестали путешествовать. За полной ненадобностью или невозможностью: аристократам было в столице спокойно и комфортно, а крестьянину свое рисовое поле, требующее постоянного ухода, бросать тоже было не с руки.

Что же это такое - оседлый народ, в который теперь превратились японцы? Это народ, занимающийся одомашниванием ближнею пространства. Вся жизнь eгo проходит внутри четко oграниченною пространственногo кpyгa, где каждая вещь находится на положенном ей месте - внутри, а не вне eгo - в страшном, неупорядоченном хаосе, от котopoгo никогда не знаешь, чего ждать. Вот и проводили японцы целые века на своих циновках, беседуя о погоде, или же в поле, до которого рукой подать.

Поэтому и современные японские здания оказываются внутри намного больше, чем они кажутся снаружи (у русских наоборот: строение может быть и большим, а внутри него - не повернешься). Этот поразительный зрительный эффект достигается чрезвычайно продуманной организацией интерьера, его умелым использованием: каждая вещь находится на своем месте и предельно функциональна.



Аристократы же, вместо того чтобы с помощью длительных и утомительных путешествий искать физического контакта с дикой и страшной природой, решили приблизить ее к собственному дому. И здесь они поступили в соответствии с одним из своих древних мифов. Когда божество земли Идзумо поняло, что управляемая им земля чересчур мала, оно решило увеличить ее пределы. Но не за счет столь привычногo европейцам завоевания, военного похода в дальние земли с последующим их заселением; оно просто взяло и притянуло своей мифологической веревкой другие территории.


«Боr Яцука-мидзу-омицуно изрек: "Страна облаков Идзумо, где, клубясь, поднимаются восьмиярусные облака, - юная страна, узкая, как полоска полотна. Она была создана маленькой, поэтому хочу присоединить к ней дpyгие земли. Если взглянуть на мыс Мисасаки в корейской стране Силла, то увидишь, что мыс этот - лишний". И тогда он взял заступ, широкий и плоский, как девичья грудь, вонзил его в землю, как вонзают ocтpогу в жабры большой рыбы, отрубил землю, колыхавшуюся, словно камыш, набросил на ту землю крепкую веревку, свитую из трех прядей, и начал медленно-медленно, словно лодку, тянуть-подтягивать ее. Он перебирал веревку руками и приговаривал: "Земля, иди сюда, земля, иди сюда!".
«Идзумо-Фудоки» , перевод к. А. Попова.

Хэйанские аристократы поступили похожим образом: они как бы «притянули» К своему жилищу часть природного мира. Но при этом сильно уменьшили его размеры. И тoгдa на свет появились знаменитые японские декоративные сады - миниатюрный слепок с живой природы (я не гoворю сейчас о появившихся чуть позже и на самом деле не слишком многочисленных дзэнских «cyхих» садах камней). В этих садах есть и море и острова, горы и реки, и леса. Только очень маленькие и, к тому же, целиком окруженные стенами усадьбы.

В саду бывал устроен даже буддийский рай. Дело в том, что крошечные ocтровки в «океанском» пруду нередко соединялись с сушей гoрбатыми мостиками. И только к одному из островов, называемому «Райским», никакоrо моста не вело, потому что и в «настоящий» рай попасть не так просто.

Именно в этих садах, а не в настоящих лесах и чащобах, и произрастают многочисленные виды воспеваемых японцами растений, именно туда прилетают и птицы, возвещающие приход весны. А если в саду закуковала кукушка (которая, может быть, на самом-то деле никогда тyда и не залетала) - значит уже и лето пришло.

Но никаких «крупных» животных или рыб (за исключением карпа) в этих садах с прудами не водилось. Конь тоже исчезает из быта аристократов. Передвигались же они - по преимуществу в пределах столицы - пешком, в паланкине или же в повозке, в которую впрягали медлительных волов. И уехать хоть сколько-нибудь далеко за гoрод на них было нельзя. Да не очень-то и xoтелось - хлопотно, суетно, страшно.

Кроме одомашнивания и миниатюризации дикой природы стоит отметить еще одно свойство японского взгляда на мир. К тому времени уже было понятно, какие места красивы, а какие - не очень. Самыми же поэтичными и замечательными считались пейзажи, о которых говорилось в стихах древности, когда стихотворцы еще имели желание, энергию и потребность покидать пределы свoeгo дома. И хотя эти пейзажи (в основном гopы, гдe, как считалось, обитали бесчисленные синтоистские божества) располагались далеко от столицы, аристократы очень любили, не покидая ее границ, воспевать их красоты, оставаясь на вполне приличном и безопасном расстоянии. Так что если мы встречаемся в стихотворении хэйанскоrо аристократа с каким-нибудь топонимом - названием горы, реки или острова, то это отнюдь не обязательно означает, что стихотворец на самом деле бывал там. Просто он обладал достаточной начитанностью и доподлинно знал о сушествовании такого уже не раз воспетого друrими поэтами пейзажа, помянуть который лишний раз считалось делом эстетически правильным.





Итак, человек Хэйана неподвижно пребывал в центре искусcтвенного садово-паркового мира, со вниманием наблюдая из своего окна за природными переменами. Немудрено, что пространство, охватываемое в это время взглядом человека Хэйана, peшительно сужается. Он даже перестал замечать звезды - столь необходимый компонент поэтического мира всех времен и Hapoдов. О звездах не писали стихов, а тогдашние астрономы даже paзучились предсказывать время солнечного затмения.

И теперь мир этого человека можно назвать «свертывающимся»: японцы становятся «близоруки» на всю оставшуюся часть истории. Обозреваемый ими тип пространства не развертывается, а сворачивается вместе с их взглядом. Поэтому в их поэзии даже столь любимый японцами ветер ничего вдаль не уносит - он приносит (в основном запахи); взгляд, а вместе с ним и все другие opганы чувств, отслеживает не удаление ветра, но его неминуемое приближение.

Вот, например, вполне показательный при мер из более близких времен - известное стихотворение знаменитого поэта Исикава Такубоку (1886 - 1912), дающее представление о том, в каком направлении - вслед за взглядом - пристало двигаться и литературному слову – издалека-далека к автору, но не наоборот:

В восточном море,
На берегy островка,
На белом песке,
Промокши от слез,
С крабом игpаю.

Несмотря на свою неоспоримую любознательность, cpeдневековые японцы не имели хоть сколько-нибудь точногo представления об общих очертаниях архипелага, на котором они обитали. И потому карты того времени не могли служить серьезным подспорьем ни путешественникам, ни мореплавателям. Зато их взгляд был в состоянии фиксировать самые мельчайшие детали, даже травинки и цветы, росшие рядом с домом. Потому и планы дома, земельного владения или окрестности были очень точны.

Привычка глаза фокусироваться на малом и близком видна не только в способе зрительного освоения природного мира, но и в том, как люди Хэйана видели самих себя.



Для того чтобы было лучше понятно, о чем идет речь, приведу наудачу какой-нибудь пассаж из своего перевода дневника прославленной писательницы Мурасаки-сикибу (автора «Повести о гэндзи»), в котором до утомительности подробно рассказывается об одеяниях придворных дам, состоявших из многих слоев накидок, надеваемых одна на дрyгyю. При этом в запахе и рукаве каждый нижний слой чуть высовывался из-под верхнего. Эстетическая задача «модницы» состояла в том, чтобы эти слои максимально гармонировали друг с другoм по цвету. Итак:

"Я заглянула за бамбуковую штору и увидела там нескольких дам. На них были, как то и полагалось, нижние накидки желто-зеленогo или же алого цвета с узором по белому полю. Верхние накидки были из темно¬алого шелка... В нарядах дам перемешались все оттенки осенних листьев; нижние же одеяния выглядели по обыкновению весьма пестро: гyстой и бледный шафран, лиловый на гoлубой подкладке, шафран - на гoлубой, на иных - в три слоя... На дамах постарше были нижние накидки желто-зеленые или темно-алые с пятислойными обшлагами из узорчатогo шелка. от яркости их подолов с изображением морских волн рябило в глазах, а пояса были украшены вышивкой. Нижние одеяния в три или пять слоев были окрашены в цвета хризантемы различных оттенков».



После этого пассажа читателю, может быть, станет понятнее, почему и современные японцы способны различать своим глазом и словом намного больше оттенков цветов, чем европейцы. И потому не случайно, что японские дизайнеры признаны сегодня лучшими в мире.

Интересно, что подавляющее большинство названий японских цветов по своему происхождению восходит к названиям растений. Что же до названий, берущих свое имя из царства животных и минералов, то их в Японии, в отличие от Европы, практически нет. А ведь растений в Японии заведомо больше, чем животных и минералов в Европе...

Но еще больше японцы любили цвета смешанные. Чтобы продемонстрировать зрителю или читателю их очарование, они прибегали к различным композиционным ухищрениям. Классическими примерами могут послужить пейзаж, полускрытый туманом, вид, открывающийся через бамбуковую штору, лицо собеседника, расплывающееся от слез, проливаемых автором поэтического дневника.

А у знаменитогo писателя ХХ века Танидзаки Дзюнъитиро есть даже блистательное (в соответствии с японскими критериями красоты я должен был бы, наверное, сказать - «неяркое» ) эссе, которое называется «Похвала тени». Как это явствует из самого названия, произведение посвящено эстетике сумерек, полупрозрачности, тумана.

«В последнее время хрусталь в больших количествах импортировался из Чили, но чилийский хрусталь по сравнению с японским имеет один недостаток: он чересчур прозрачен». Или о японской пастиле «ёкан»: «Эта матовая полупрозрачная, словно нефрит, масса, как будто вобравшая внутрь себя солнечные лучи и задержавшая их слабый гpезящий свет; эта глубина и сложность сочетания красок - ничего подобного вы не увидите в европейских пирожных». Или о доме: «Красота японской гостиной рождается из сочетания светотени, а не из чего-нибудь другого... Наши гостиные устроены так, чтобы солнечные лучи проникали в них с трудом. Не довольствуясь этим, мы еще более удаляем от себя лучи солнца, пристраивая перед гостиными специальные навесы, либо длинные веранды. Отраженный свет из сада мы пропускаем в комнату через бумажные раздвижные рамы, как бы стараясь, чтобы слабый дневной свет только украдкой проникал к нам в комнату,) (перевод М. П. rриroрьева).

Теперь становится понятнее историческая привычка японцев к вещам блеклым, неярким, «захватанным» временем.

У японцев, которые любят думать о себе как о людях, во всех отношениях особенных (отчасти это так и есть, но не до такой же степени!), существует даже целая физиологическая теория, «оправдывающая,) такой изощренный способ видения. Согласно ей, в силу своего черного окраса зрачок японца обладает способностью к более точной фокусировке, нежели светлое око европейца. Посему японцы якобы и оказываются способны к более тонкому «цветоделению».

Эта теория, правда, не отвечает на простой вопрос о том, почему, скажем, у других монгoлоидов отсутствует столь богатый колористический словарь и весьма своеобразный цветовой вкус, как и у японцев. Нет, скажу я, дело здесь к одной физиологии, конечно же, не сводится.

Умение японцев называть произрастает из того же корня, что и умение видеть. Ибо для того, чтобы назвать, надо сначала увидеть. Лингвисты давно обратили внимание на то, что и в памятниках классической словесности, и в современной литературе, и в бытовом общении японцы употребляют намного больше слов, чем европейцы. Каждая вещь, любое действие или свойство должны по-японски быть названы своим особенным именем. Получилась очень интересная вещь: заимствовав иероглифическую письменность, японский язык (который по своему гpамматическому строению не имеет ничего общегo с китайским) вобрал в себя китайскую лексику, но одновременно сохранил и свой собственный словарный запас. То есть произошло как бы удвоение этогo словаря и за счет этого - развитие богатейшей синонимии.

При общей любви не только к слову вообще, но и в особенности к слову письменному, такая «привязанность» звука к предмету при водит иногда к курьезам.

Как-то раз я был свидетелем переезда некоего учреждения. Как и у нас, к каждому столу и пишущей машинке была прикреплена металлическая бляха с инвентарным номером. И вдруг объявился бесхозный стул - без оной. В нашей (да, пожалуй, и в любой другoй) стране этот стул был бы без лишних слов погpужен в кузов. Здесь же произошло следующее. Служитель конторы отрезал ножницами аккуратную полоску бумаги, вывел на ней фломастером «стул» И повесил ее на спинку... Так этот стул и coвершал свое путешествие - уже будучи назван по имени.

Впрочем, опрометчиво я назвал этот эпизод курьезным. Ведь японцы восприняли бы как курьез, если стул в такой ситуации не был бы назван стулом...

Да, японцы видели в ближнем пространстве очень много. Отсюда - постоянный «крупный план» их средневековой литературы и обилие в ней детальных описаний: природы, душевных состояний, самых пустяковых действий персонажей. Западная литература в лице Пруста или Джойса пришла к этому только в двадцатом веке.

Оттого и в любом про изведении японской литературы с такой назойливостью повторяются гpамматические конструкции типа: «он увидел, что...». Словно кто-то обязательно должен присyтствовать при том, как герой ходит, вздыхает, сочиняет стихи. Получается, что условием описания чего бы то ни было становится присyтствие некого «соглядатая» - будь то сам автор (если повествование от первогo лица) или же какой-нибудь персонаж. Оттого хэйанская литература, уделяющая столь много места изображению любви, как бы чурается «нескромных» сцен. И это происходит не столько по причине стыдливости, сколько потому, что в этот момент никто тебя не видит, а значит, и не может написать об этом.

Подобное yтверждение может по казаться парадоксальным, но даже нынешние наэлектронизированные японцы не слишком «доверяют» современным средствам связи - телефону, например. В отличие от Америки, в Японии ни один действительно важный вопрос по телефону не решается. Телефон служит лишь для того, чтобы назначить встречу - в этой стране не про водятся «селекторные совещания. Нахождение собеседника в поле зрения считается непременным условием для решения дел. Именно по этой причине Япония - наверное, первая в мире страна по количеству ресторанов и конференц-залов на душу населения. Так получается, что древняя литература идет рука об руку с нынешней деловой жизнью, ибо обе они произрастают из одного культурно-зрительного корня.

Наблюдаемые в литературе «мелочность» и «близорукость, ограничивают возможность «отлета», отвлечения мысли от изображаемого автором, что является непременным условием развития абстрактного мышления. Пожалуй, это свойство японского взгляда - одна из причин неразвитости японской философской традиции, не подарившей миру мыслителей первой величины. И здесь, как это ни странно, Япония оказывается (при всей их непохожести) в одной упряжке с Россией: и здесь и там - множество превосходных писателей, поэтов и художников, а вот с философами – как-то не слишком густо. Потому что в России мысль с неизбежностью разливается по необъятной равнине, а в Японии - с такой же фатальностью упирается в гору.

Только в отличие от своих российских коллег, японские писатели с художниками видели не лес, а дерево. Не дерево, а ветвь. Не ветвь, а листок. И даже не листок, а прожилку на нем. Японские художники предпочитали изображать не рвущийся за раму пышный букет полевых васильков или ромашек, а один-единственный цветок.

Притча о знаменитом мастере чайной церемонии монахе Рикю повествует о том, что он владел замечательным садом, в котором выросли прекрасные повилики. Некий знаток цветов прознал про это и пожелал навестить мастера. Тот же к приходу гостя срезал все цветы в саду, оставив для любования лишь один, который он поместил в бронзовую вазу.



Логика его поступка была такова: целое, даже если это сама Вселенная, намного лучше постигается через малое и единичное. А в этом единичном уже заключена вся Вселенная.

Японский способ видения заключается в расчленении целого на составляющие его части и фокусировании своего взгляда на чем-то одном. Символом такого способа видения можно считать дзэнского монаха, пребывающего в состоянии медитации: он сидит, обративши свои полузакрытые глаза на стену, буквально упершись в нее взглядом. Дзэнский монах Хакуин даже разработал в восемнадцатом веке целое учение о «внутреннем взгляде»: истинным взглядом он объявлял не тот, который устремлен в пространство (хоть в дальнее, хоть в ближнее), а тот, который направлен внутрь самого себя...

Теперь ясно, почему японцы чувствуют себя совершенно комфортно в закрытом и ограниченном пространстве. Вспоминаю, как мне пришлось жить в одной японской гостинице. Стекло в комнате было непрозрачным, затуманенным - такое обычно используют в туалетах или ванных. На раме - грозная предупреждающая надпись: «Ваше окно выходит на юг. Просьба не открывать окно, поскольку рядом находятся частные дома». И японцу в таком вот номере с такими вот окнами, через которые ничего не видно, вполне уютно. Мне же, воспитанному в совсем другом зрительном измерении, на необъятных и плоских российских равнинах, становится как-то не по себе. И это чувство исчезает только после того, как я, вопреки всем запретам, открываю окно - чтобы хоть ненамного увеличить зрительное пространство, в котором нахожусь. При этом не телу моему тесно, но взгляду.

У японцев же - все наоборот. Открытое пространство улицы вызывает у них чувство беспокойства. И оттого провинившегося ребенка у нас не пускают на улицу, а в Японии - домой, держа его перед запертой дверью.

Итак, после УIII века японцы ощутили, что строить большое они уже вполне научились. Научившись же, стали смотреть на мир по-другому. Потому и вещи, которыми они окружают свое тело, меняют свой масштаб, становясь все меньше и меньше.

Это и крошечные сады, и бонсай (искусство выращивания карликовых деревьев), и стихи, состоящие всего-навсего из тридцати одного (танка) или семнадцати слогов (хайку). Уже в семнадцатом веке они пользовались телескопическим шестом и разборной переносной лодкой. И даже складным светильником, сделанным из бумаги. И складной веер, похоже, придумали тоже японцы (очень удобен для ношения в широком рукаве японских одежд), да и складной зонтик - тоже. И умещающийся на ладони телевизор, и самую маленькую видеокамеру. И это притом, что ни один из вышеперечисленных предметов не был изобретен ими. Но именно японцы сумели сделать их предельно компактными. И традиционная живопись у них - не «настенная» (огромное полотно в золоченой раме), но «свертывающаяся», загнанная в свиток, в складывающуюся ширму.

Вещи, которыми пользуются японцы, всегда кажутся нам игрушечными. И, несмотря на то, что молодое поколение уже почти догнало европейцев по росту, размеры этих предметов остаются прежними. Ну, хоть бы кукольные сиденья в автобусе или электричке. Но, в отличие от нас, даже молодые японцы не испытывают при этом никаких неудобств.

Японское «экономическое чудо» - на самом-то деле никакое не чудо, а явление, обусловленное целым комплексом причин. Одна из главных - умение японцев осуществлять микроманипуляции с микропредметами. А микроэлектроника, как известно, составляет основу нынешнеrо научно-технического прогресса.

Японский опыт свидетельствует о том, что своих наибольших, признанных всем миром достижений страна достигла, осваивая “науку малою” - будь то поэзия, живопись или микросхема. Иероглиф - изобретение тоже не японское, однако оно пришлось ко двору: сначала императорскому, а потом и крестьянскому. Выучившись «китайской грамоте», в которой любая черточка способна кардинально изменить весь смысл, японский народ сумел применить ее ко всему строю жизни - в самых мельчайших ее проявлениях, из которых, собственно, этот строй и образуется.



От иероглифов, правда, вышел и один побочный эффект - энтузиазм, с которым японцы изучают свою письменность, приводит к тому, что почти все обитатели архипелага вынуждены носить очки. И это уже близорукость не символическая, а вполне медицинская.

Легкость, с которой японцы овладели достижениями западной цивилизации, обусловлена, среди прочею, и точным глазомером. Скажем, их наименьшая мера длины - один “волос” - составляет всего-навсего 0,0333 миллиметра, а веса - 0,037 грамма. Получается, что процедура тотальною измерения (с которой, начиная с нового времени, Запад связал свое материальное благополучие) была освоена японцами очень давно и прочно, что, в частности, находит свое выражение в тщательно разработанной шкале измерений с удивительно малой для «донаучного общества» ценой деления. И хотя эта шкала измерений была заимствована у китайцев, японцы настолько прочно овладели ею, что она стала неотъемлемой частью их культуры и быта. Давнее и воплощенное в каждодневной деятельности стремление к точности и порождает известное всему миру стремление японцев достичь coвершенства в любом деле.

Как тут не вспомнить проявленную еще в средневековье эстетическую любовь этого народа к малому! Вот что писала знаменитая писательница Сэй-сёнаrон в XI веке: «Детское личико, нарисованное на дыне... Троrательно-милы куколки из бумаги, которыми играют девочки. Сорвешь в пруду маленький листок лотоса и залюбуешься им! А мелкие листики мальвы! Вообще, все маленькое трогает своей прелестью».

И потому наивысшие достижения в миниатюрном письме принадлежат тоже японцу Ёсида Годо: шестьсот иероглифов на зернышке риса, сто шестьдесят - на кунжутном семени, три тысячи - на соевом бобе. В Японии есть целый Музей микроискусства, где собрано около двадцати тысяч образцов миниатюрного письма, для рассмотрения образцов которого требуется по меньшей мере лупа.



Источник: Книra японских обыкновений / Сост. А. Н. Мещеряков. К 53 М.: Наталис, 1999. 399 с.: ил. (Серия «Восточные арабески» ).


P.S. Продолжение следует...

[ARFox]

Время
Часы на страже денег



Японцы известны своей пунктуальностью. Когда японец говорит: «Встретимся около семи вечера», - будьте уверены, что без пяти семь он будет на назначенном месте. Что же до нашей «широкой» души... Умолкаю перед Вячеславом Пьецухом. героиня его повести «государственное дитя» сообщает: «Вот как-то договорились мы с пастухом Егором, что я в такой-то час зайду к нему домой за поливным шлангом, захожу-то я захожу, а Егора нет: час его нет, другой нет, третий нет, ну я убралась несолоно хлебавши. На следующий день встречаю его и спрашиваю: "Что же ты, Егор, обманул?" А он говорит: "Чудная ты, ей-богу, да разве можно что-нибудь загадывать наперед?! А если бы я в Африку уехал?!"»

Между тем именно пунктуальность, то есть способность совершать определенные действия в заранее назначенное для того время, является одним из основных требований, предъявляемых к нынешнему «человеку экономическому» (как бы мы к этому типу ни относились – Лесков-то вон еще когда говорил, что за границей жить лучше, а в России - занятнее). И именно на таком «человеке пунктуальном» зиждется благополучие «развитых» западных (и некоторых не очень западных) стран. Принцип «Bpeмя - деньги» был сформулирован в Европе, но и среди японцев он нашел самое широкое понимание.

Этот «человек экономический» (или же «считающий») не просто пунктуален - он вообще ставит процедуру измерения (чего бы то ни было - длины, объема, температуры, кровяного давления, дохода и т. д.), а значит, и предсказуемость мира, выше всего. Человек экономический непременно ведет расходно-доходную книгу.



«Человек экономический» знает расписание своей жизни на год вперед. Все это вместе взятое сильно помогает ему в достижении завидного уровня благосостояния, но, с дpугой стороны, любая «нештатная» ситуация вышибает eгo из седла.

Вспоминаю, как еще в coветском гoроде Ташкенте пришлось мне переводить один околонаучный симпозиум. Жили мы на загородной «дaче» местного ЦК партии, которая представляла собой небольшую гостиницу с очень усиленным питанием-выпиванием (по этой-то части никаких нареканий ни у кого не было). Приехали, поселились, отобедали. Тут прибегает ко мне в полном ужасе один из моих подопечных: «В ваннах затычки отсутствуют!» Я - к комендантше. Она мне: «Были когда-то эти затычки, да все куда-то подевались». Захожу в задумчивости в свой совмещенный санузел. Примериваюсь к сидячей ванне. И тут же выясняю, что дырка в ней очень естественно моей пяткой затыкается. Как будто созданы они друг для друга. После того как я продемонстрировал это научное открытие японским участникам симпозиума, они меня чуть не за героя считали. «Такой молодой, а из кризисной ситуации выход нашел».

На самом-то деле любой советский (да и российский) человек сообразил бы то же самое даже и без всякого примеривания (никаких кулуарных жалоб на отсутствие затычек среди советских участников симпозиума я что-то не слышал - наверняка делали, как я).

На Западе этот несколько зарегулированный (с нашей, разумеется, колокольни, определить высоту которой мы все никак не соберемся) своими измерениями человек формируется веке в XIV-XV. Именно тогда, в преддверии промышленной революции, часовые механизмы начинают порабощать Европу. В Японии же, чересчур в это время увлеченной самурайскими баталиями местного значения, начинают по-настоящему считать и ценить время несколько позже - в мирных ХУII-ХУIII веках.

В Японии в то время самым обычным занятием сделалось ведение дневников. Причем занимались этим не только люди с положением, но и крестьяне - потребность в «личной истории» и грамота проникли даже в деревню. Из этих дневников мы узнаем, что люди были весьма внимательны не только к тому, что произошло, но и к тому, когда это случилось. Причем кроме года, месяца и дня они имели обыкновение указывать и час. Скажем, с какого часа и по какой шел снег или продолжался прием пищи.

Записывали даже час рождения ребенка. Правда, здесь исходили уже из нужд сугубо практических - ведь эти данные были совершенно необходимы при обращении к прорицателю. А без визитов к нему японцы не были бы самими собой. Ведь нужно было знать все наперед - какой у ребеночка характер будет, чего ему остерегаться нужно. Интересно, что на всем Дальнем Востоке только что появившееся на свет дитя новорожденным как бы и не считал ось - в день его появления на свет младенца объявляли уже сразу годовалым, поскольку ему приплюсовывался целый год за девятимесячное (а по лунному календарю - десятимесячное) нахождение в материнской утробе.

Японцы не были оригинальны в том, что ставили свою жизнь в зависимость от космоса. В той или иной форме вера в «подзвездность» наблюдается почти у всех народов, в том числе и у европейцев. Ведь и в средневековой Европе полагалось знать, под каким созвездием ты был зачат. Отсюда и распространенный тогда обычай класть в комнате новобрачных зеркало, в которое они время от времени поглядывали, отправляя свои супружеские обязанности. В самый ответственный момент нужно было не позабыть поглядеть, какое же из созвездий в нем отражается.

Рассуждая об особенностях устройства японской души, немецкий врач Зибольд писал в XIX веке: «Благородный японец должен всегда знать, что ему следует делать в сношениях с человеком, каковы бы ни были порода, чин и семейство особы, с которой он имеет дело. Он обязан знать и точно исполнять кодекс приличий. От него требуется, прежде всего, полное знание календаря: нет ничего глупее и опаснее, по мнению японцев, как жениться, или пуститься в путешествие, или предпринять какое-нибудь важное дело в несчастный день».

Да и сегодня посещение прорицателя - чтобы узнать, стоит ли жениться, поменять место работы и т. п. - вещь в Японии чрезвычайно распространенная даже среди образованных людей. И если на улицах вечернего Токио вы видите редкую в этом городе очередь перед каким-то слабо освещенным столиком непонятного назначения - будьте уверены: очередь эта стоит к прорицателю.



Так что же такое японский «час» И для чего он был нужен? Чтобы разобраться в этом, придется несколько занудно описать всю традиционную систему счета времени.

За свою историю японцы использовали несколько систем датирования тех или иных событий. Можно было указывать год по имени императора. Скажем, сейчас на японском троне находится император Хэйсэй (что буквально означает «становление мира»). Он стал императором девять лет назад. Так что нынешний 1999 год является для японцев и одиннадцатым годом Хэйсэй (в газетах и официальных бумагах именно так и пишут). Тронное имя императора стало совпадать с так называемым «девизом правления» только после 1867 года. До этого каждый правитель выбирал для себя какое-то особенно благоприятное сочетание двух иероглифов и называл свое правление, например, «бесконечная радость» или же «созидание человеколюбия». Это оптимистичное словосочетание-заклинание и называлось девизом правления. Если же посреди правления случалось какое-нибудь безобразие (неповиновение там или мор), то девиз правления можно было и сменить. Ибо прежний себя оправдать не сумел. Точно таким же образом поступали и на исторической родине этих девизов - в Китае.

Разумеется, имена императоров и девизы их правления в разных дальневосточных странах (Китае, Корее, Японии и Вьетнаме) были разными, так что создание универсальной (или же просто - дальневосточной) хронологии было связано с известными трудностями. Получается, что летосчисление по имени императора или девизу правления воспринималось за границей (даже близкой) с некоторым трудом. Там свой император и свой девиз. Но зато эта система отвечает требованиям поборников всего отечественно-национального, для которых важнее всего, чтобы твоя страна не была похожа ни на какую другую (одиннадцатый год Хэйсэй может быть таковым только в самой Японии). А без этой непохожести, как известно, государственная жизнь как-то не склеивается. Это-то и давало основания утверждать, что у твоего народа ни на кого не похожий национальный характер - раз уж в твоем царстве-государстве даже время какое-то особенное.

Получается, что время «по императорам» (и их девизам) - линейное (то есть имеет начало с концом и никогда не повторяется) и не желает иметь дело с хронологическим (хроническим?) круговоротом. Впрочем, японцы умели считать время и по-другому.

Наиболее ранняя и универсальная система, которая нивелировала частности национального времени и потому была распространена по всему Дальнему Востоку, - заимствованный японцами из того же Китая счет годов по шестидесятилетнему циклу. Согласно этой системе, для обозначения нужного года используется комбинация из двух иероглифов. Первый из них - один из десяти циклических знаков («стволы»), второй ¬ относится к ряду двенадцати знаков зодиака («ветви»).

Летосчисление это - весьма почтенного возраста. Символы «ветвей» и «стволов» обнаружены на панцирях китайских черепах, открытых на стоянках, относящихся еще к династии Инь (до 1100 года до н. э.). По трещинам, образовавшимся в панцире при нагревании, осуществляли гадание. Предполагается, что десять «стволов» первоначально служили для счета дней в месяце (три декады), а двенадцать ветвей - для счета месяцев в году. Становление счета времени в нынешнем виде относится к началу китайской династии Поздняя Хань (25-220 годы н. э.). Японцы в это время еще и японцами не были, и потому ничего такого позаимствовать, конечно, не могли. Но вот веке в V - VI они уже доросли и до этого.

В более позднее время преподнесение японскому императору составленного астрологами календаря следующего года считал ось важным событием придворной жизни. После этой церемонии календари от имени императора рассылались по всем государственным учреждениям. Император считался властителем всего в стране, в том числе и хозяином времени. И все подданные должны были сообразовывать свою жизнь именно с его временем, а не с чьим-нибудь еще.

Итак, циклические знаки называются дзиккан (буквально - «десять стволов»). Согласно древней китайской натурфилософской традиции, к ним относятся пять основных элементов, из которых и образуется все сущее: ки (дерево), хи (Oroнь), цути (земля), ка (сокращение от канэ - металл), мидзу (вода). Каждый из стволов, в свою очередь, подразделяется на два - «старший брат» (э) и «младший брат» (то). При этом «ствол» и его «ответвление» соединяются между собой с помощью указателя притяжательности но. Получается, что каждый элемент может выступать в двух сочетаниях. Например, киноэ (дерево + но + старший брат) и киното (дерево + но + младший брат).

Общее название знаков зодиака - дзюниси (“двенадцать ветвей”). Это - нэ (крыса, мышь); уси (бык); тора (тигрр); у (заяц); тацу (дракон); ми (змея); ума (лошадь); хицудзи (овен, овца); сару (обезьяна); тори (петух, курица); ину (пес, собака); и (свинья).

Год обозначается последовательным сочетанием «стволов» и «ветвей». Поскольку ветвей, естественно, больше, то при упоминании одиннадцатого знака зодиака (собаки) счет «стволов» снова начинается с киноэ. Таким образом, новое совпадение первого «ствола» и первой «ветви» наступает через шестьдесят лет. Это - полный шестидесятилетний цикл, согласно которому и шел отсчет годов в древности.

В настоящее время достаточно часто употребляют также малый, двенадцатилетний цикл - только по названиям животных зодиака. Это уже, конечно, идет от забавы и для бойкой торговли новогодними сувенирами - настоящие прорицатели такими сокращениями брезгуют. Ничего путного по одним только животным не напророчишь.

Такое понимание хода времени, когда оно образовывается ограниченным и заранее известным набором бесконечно повторяющихся элементов, отражает идею нелинейного, циклического и абсолютно неисчерпаемого природного времени ¬ никакого конца времен и Страшноrо Суда в нем не предусмотрено. А раз время повторяется, то можно предугадывать и те события, которые в нем потенциально уже заложены. Ведь мы знаем (или думаем, что знаем), на что способен тот или иной ствол, ответвление или же зверь.

Лунные месяцы календаря обозначались (и обозначаются до сих пор) порядковым номером - от первого до двенадцатого. «Вставные» (или «дополнительные») месяцы, образующиеся ввиду несоответствия протяженности лунного года солнечному, носят номер предыдущего месяца. Так и говорили: пятая вставная луна. Дополнительные месяцы вставляли, когда для этого набегало уже достаточное количество дней.

Кроме того, существовали и описательные названия месяцев, отражающие при меты сезонов, взаимосвязь природного и человеческого миров. Первая луна называлась муцуки («дружественный месяц», поскольку празднование нового года сопровождается застольем и пирушками с участием многих людей). Вторая луна именовалась кисараги (“месяц переодеваний” - имеется в виду переход на «весеннюю форму одежды»), третья - яёй («месяц почек», четвертая - удзуки (“месяц цветения”), пятая - сацуки («месяц пересадки рисовой рассады»), шестая - минадзуки (“сухой месяц”, поскольку в это время редко идут дожди). Название седьмой луны - фумидзуки («месяц письмен») связано со старинным обычаем сочинения стихов в 15-й день этой луны, когда, согласно китайской легенде, на звездном небе встречаются разлученные в течение всего остального времени возлюбленные - Волопас и Ткачиха (Вега и Альтаир). Восьмая луна - хадзуки («месяц листьев») - называется так потому, что в это время листья на деревьях покрывает осенний багрянец, а именование девятой - нагацуки («длинная») связано с удлинением ночи. Особняком стоит десятая луна (каннадзуки – “месяц без божеств”): считалось, что японские божества в этот месяц покидают пределы своего постоянного обитания и собираются на свой «съезд» в провинции Идзумо. Далее все просто: одиннадцатая луна (симоцуки) - «месяц инея» и двенадцатая - сивасу («последний месяц»).

Как и в Европе, каждому времени года соответствовали три месяца. С наступлением 1-го дня 1-й луны начиналась весна. Это обычно случалось в конце европейского января - начале февраля. Каждый год немного по-разному (вроде нашей масленицы или Пасхи).

Кроме обозначения лет, двенадцать знаков зодиака применялись для указания часов (или, как еще говорят, «страж») В сутках. Таким образом, продолжительность китайско-японской «стражи» составляет около двух часов. Каждой из страж были при писаны определенные качества («достижение», «успех», «беспорядок» и т. д.). Стражи, расписанные кругом (“по циферблату”), служили также для обозначения направлений. Например, мышь, соответствуя страже «полночь», являлась одновременно указателем северного направления.



Со счетом времени, основанном на сочетании «стволов» и «ветвей», было связано множество верований и обычаев. Доходило и до смешного. Один средневековый автор с видимым удовольствием повествует о женщине, которая попросила монаха составить для нее личный календарь-гороскоп. Что ж - дело самое обычное. Каждому знать полезно, какой день ему удачу сулит, а когда лучше дома затвориться и носа за дверь не высовывать. Монах же оказался большим шутником и, наряду с совершенно обычными предписаниями, с самым что ни на есть серьезным видом обязал ее в какие-то дни - голодать, а в какие-то - есть «от пуза». Самым экстравагантным указанием был запрет справлять большую и малую нужду по определенным числам целыми днями. И ведь слушалась его, бедняга.

Или вот еще. Японцы твердо (и справедливо, конечно же) полагали, что еда бывает более и менее полезная. Это ее свойство они связали с течением времени. В результате появилось великое множество «диетическо-хронологических» трактатов, в которых указывалось, когда какой продукт потреблять можно, а когда - нежелательно. В одном из этих трактатов (автор, похоже, попался с изрядным чувством юмора) запреты формулировались так: в первой луне нельзя есть сырой лук и мясо кабана; во второй - зайчатину и рыбу, выловленную в день «тигра»; В третьей - маленькие головки чеснока; в четвертой - большие; в пятой - траву пира (идет на при праву) и фазана, в шестой не рекомендовалось пить воду из пруда, в седьмой - есть мед, в восьмой - имбирь, в девятой - мясо кабана и заиндевевшую тыкву, в десятой - имбирь и заиндевевшие овощи, в двенадцатой (в одиннадцатой вроде бы все позволено было) - подъедать за мышами.

И вот представьте себе ситуацию, когда японцам со своими годовыми и часовыми «собаками» и «быками» пришлось вписываться в мировую хронологию, диктуемую Западом. Поначалу, правда, держались они молодцами и печатали всяческие переводные таблицы для запутавшегося населения. Были и такие, кто серьезно утверждал, что «наше японское время - лучшее в мире». Но потом все-таки не выдержали - решили, что японской плетью европейского обуха не перешибешь. Животных, таких привычных, домашних и почти что ручных, жаль было, конечно, но что тут попишешь, если хочешь быть принятым в мировую геополитику с мировой же торговлей.

Итак, первого января 1873 года лунный календарь был официально отменен - на смену ему пришли календарь солнечный (григорианский) и европейская системалето- и часосчисления. Но все-таки держались отчасти и родной традиции - с 1873 по 1945 год официальные солнечные календари публиковались исключительно родовым храмом правящего императорского рода - не в последнюю очередь потому, что его прародительницей является богиня солнца - Аматэрасу («Светящая с неба»). К тому же это было правильно и с той традиционной точки зрения, что именно император является «хозяином» времени и устанавливает его ход.

Логика эта была всем понятна - ведь и самые ранние японские правители не стеснялись издавать указы относительно того, когда с постели вставать надо. Ну, вот хоть такой, из VII века исходящий: «Всем чиновникам, обладающим рангом, ежедневно собираться в час тигра (то есть около четырех утра) с внешней стороны южных ворот государева дворца. Вместе с восходом солнца пройти в сад дворца и поприветствовать государя. После чего приступать к работе. Опоздавшие во дворец не допускаются. Уходят же пускай после того, как услышат удар колокола, возвещающий час быка (около полудня)».

И в последующие времена ранний подъем рассматривался как одна из основных добродетелей. В широко распространенных средневековых наставлениях сыновьям отцы неизменно подчеркивают необходимость быть на ногах как можно раньше. Даже присловье такое в ходу было: «Встать пораньше - все равно что три монеты заработать» (чем, собственно, это от «время - деньги» отличается?). Да и князья регулярно распоряжались, чтобы «народ» по утрам ни в коем случае не залеживался. Настоящей печи с лежанкой в японском карточном домике предусмотрено, правда, никогда не было - так что этому народу подъем все-таки полегче давался.

Вот так вот - где собственным разумением, а где и палкой княжеской воспитывалось японское трудолюбие. Именно благодаря ему и «вписалась» Япония в западный мир, когда в том настала нужда (она же - историческая необходимость). И часов наклепала - уже и не сосчитать. Причем не в последнюю очередь потому, что к тем годам японцы сами были приучены ценить время.

«Настоящие», механические часы появляются в Японии только С приходом европейцев в XVI веке. Первые такие часы были подарены иезуитом Франциском Ксавье князю Оути. Конечно, не просто так, а за разрешение проповедовать христианское Вероучение. Небольшая японская делегация, побывавшая чуть позже в гостях у папы римского, не преминула обзавестись еще одним экземпляром заморской диковинки. Интерес к часам, конечно же, был велик, но с запрещением христианства и полным закрытием страны для въезда-выезда в 1637 году на подарки или на покупки особенно рассчитывать было нечего. Разве что совсем уж по особому случаю.

Однако, покопавшись в уже имевшихся часовых механизмах, японские мастеровые люди довольно быстро сообразили что к чему и стали делать часы сами.

Как тут не вспомнить наше присловье: «Бей русского - часы сделает»? Сделать-то, конечно, сделает, да только потом посмотреть на них поленится.

Вполне контрастный по отношению к Японии пример представляет собой соседний Китай. Вот уж казалось бы - и идей там родилась уйма, и искусных мастеров было не меньше. И клепсидру (водяные часы) придумали, и огненные часы. Столько всего наизобретали, что скучно, может, им потом сделалось? Нет, не привились там тогда механические часы - чужое это, с имперскими привычками несообразное. Что от этих «белых варваров» путного ожидать можно? Завозили, разумеется, часы и в Китай, но стояли они в домах людей побогаче для украшения и экзотики. И у китайского императора во дворце их было больше четырех тысяч, и у некоторых особо приближенных особ - десятками. Но ценилась при этом не столько точность, сколько богатство экстерьера. Сокровище это было и прихоть. Потому что, видать, торопиться им в их вечной империи было некуда.



Японцы же стали мастерить не просто копии, а часы с радикальными усовершенствованиями, которые, правда, главную идею европейских часов в расчет брать не хотели. А суть этой идеи состоит в простом надприродном соображении: чтобы сутки всегда делились на совершенно одинаковые отрезки, будь то зима или лето, день или ночь. Между тем у японцев, как уже было сказано, насчитывали в сутках двенадцать страж: шесть днем и шесть ночью. В один и тот же день в одном и том же месте ночные стражи были одинаковыми, дневные - тоже. Но в связи с тем, что день равняется ночи только дважды в году по равноденствиям, ночные стражи равнялись дневным тоже только дважды в год. В остальное же время их продолжительность бывала разной: зимой ночные часы были длиннее дневных, летом - наоборот. Не говоря уже о том, что длина страж в разных местах тоже была разной - ведь точками отсчета для начала дня и ночи были, естественно, восход и заход солнца.

Собственно говоря, точно так же считали время и в Европе до распространения механических часов. Только сутки делили не на двенадцать отрезков, а на двадцать четыре.

В начале XVII века мастеровому человеку Цудасукэ Саэмону пришлось чинить часы, подаренные дому Токугава. При царившей тогда строгости начальственных нравов задание было весьма ответственным. Мастер же часы не только починил, но в придачу сделал и новые, на японский лад. Только получились они не с одним маятником, а с двумя, и эти маятники нужно было два раза на дню в одно и то же время перевешивать. Зато теперь сутки делились на привычный японский манер: дневные часы были одной длины, ночные - другой. В общем, мастер почти что блоху подковать сумел. Часы, правда (в отличие от обездвиженной блохи), все-таки тикали, но требовали очень тщательного присмотра. Так что сколько-нибудь широкого распространения они, конечно же, не получили. Но в истории часового дела все-таки остались.



И еще одно изобретение было сделано тогда японцами - на сей раз предельно простое. Может быть, даже чересчур. Эти «часы», больше всего напоминающие по виду безмен, вешались на стену. Стрелка была закреплена на грузе, который под собственной тяжестью потихоньку опускался вниз мимо рисок с обозначением часов (см. их изображение на заставке к этой главе). Нечего и говорить, что точно так же, как и безмен, они годились только для весьма приблизительного определения времени. «На глазок», может быть, и точнее получалось.

Довольно широкое распространение получили и очень компактные складывающиеся солнечные часы, сработанные из сверхпрочной японской бумаги (тень отбрасывалась бумажными полосками на разграфленную соответствующим образом бумагу). В чем в чем, а в умении пространство экономить японцам никогда отказать нельзя было.

Поименованные типы часов предназначались сугубо для личного использования. Что же до оповещения широкой общественности, то время, бывало, и барабаном по-военному отбивали. Но все-таки колокольный звон (сначала в буддийских храмах, а потом и в специальных городских башнях-звонницах, напоминающих каланчу) был распространен намного больше. Колокольный звон повсеместно при вился с середины XVII века - торговцыI колоколами радостно потирали руки. Как сказал знаменитый поэт Басё,

Эдо. Весенние дни.
Ни одного -
Без колокола на продажу.

Но это, конечно, поэтически сказано, приблизительно. Согласно же современным изысканиям дотошных ученых, число колоколов в тогдашней Японии составляло от тридцати до пятидесяти тысяч (тоже, впрочем, не слишком точно исчислено). Звонили в них не как у нас - языком изнутри колокола, а с помощью подвешенного с внешней стороны бревна на веревке.

Все это, конечно, замечательно. Но с чем эти самые колокола сверять и как определить хотя бы время восхода? Ведь и погода не всегда подходящая, да и в очень многих местах гористой Японии солнце появляется уже намного позже восхода. Очень простой, но и очень неточный способ: в полной темноте держать перед собой вытянутую руку. Чуть кончики пальцев посветлели - значит, уже утро началось, можно в колокол бить. Точно так же - «на глазок» (или на палец?) определялись полдень и время захода солнца.

Более сложный и точный способ измерения времени состоял в использовании японского аналога китайских “огненных часов”. Измельченная в порошок древесина (ароматическое вещество) укладывалась в желобок с отметками часов и поджигалась. Ввиду более или менее равномерного тления можно было делить день или ночь на одинаковые отрезки. По достижении огнём отметки, скажем «крыса», подавался знак звонарю.

Были и прямые подражания европейским часам. Немногочисленные их экземпляры, находившиеся в Японии, тщательно изучались и воспроизводились. Но с наиболее совершенным и точным механизмом - пружинными часами - японцы в то время справиться так и не сумели. Так что ни о каких минутах и речи быть не могло. В Европе же к середине XVII столетия на четверти часа считать выучились, и часы стали делать уже не с одной стрелкой, а с двумя. Погрешность их хода составляла всего пять минут в сутки.

Нам, однако, может быть, важнее даже другое - само желание справиться с трудностями, поскольку часы показались японцам изобретением нужным (городов было много, а городам с их искусственной средой обитания по часам жить, выходит, как-то сподручнее). И подражать кому-то (а при некоторых усовершенствованиях, сделанных японцами, основная идея, конечно же, была заимствованной) они не считали для себя зазорным. Очень японцы стремились к упорядоченности жизни.

Результаты - налицо. Японская часовая промышленность начала с «безменов», а с 70-x годов ХХ века завалила полмира сверхточными электронными часами, внутри которых, правда, никакого часового механизма уже и нет. Так, микросхемки одни.


Источник: Книra японских обыкновений / Сост. А. Н. Мещеряков. К 53 М.: Наталис, 1999. 399 с.: ил. (Серия «Восточные арабески» ).



P.S. Продолжение следует...

[ARFox]

Рис
Индикатор национального самочувствия



Каждый знает, что японцы любят рис. Не каждый, правда, знает, что японцы любят именно свой рис, японский. И точно так же, как русский человек всякому хлебу предпочитает отечественный, так и японец фыркает носом (по-своему, конечно, почти что и не слышно), когда ему поневоле приходится отведать иностранного риса. Так было несколько лет назад, когда он вдруг не уродился. В страну хлынул поток дешевого (намного доступнее японского!) риса из Америки, Таиланда и бог весть откуда еще, но перед лавками, где торговали рисом, выращенным в родной Японии, выстраивались очереди, для бытовой жизни этой страны совершенно не свойственные.

За рубежом с японцами регулярно случается культурный шок, если им подают рис. Скажем, прекрасную молочную рисовую размазню на завтрак. С сахарком да с маслицем. Они смотрят на нее с некоторым ужасом: мол, это что еще за диковина? И это вы называете рисом? И считаете, что это можно есть?

Конечно же, здесь есть и толика национальной гордости (“наш - лучше всех”), но, тем не менее, японский рис и вправду несколько особенный. По сравнению с другими сортами в нем больше амилозы и амилопектина, которые и сообщают ему большую клейкость и столь ценимую японцами текстуру, которую довольно трудно описать словами - попробовать надо.

Сортов риса на свете - очень много (больше ста тысяч!). Но подразделяются они на три главных вида: индийский (indica), японский (japonica) и яванский (javanica).

Зерна первого - продолговатые, «длинненькие», при варке не слипаются. В нашем обиходе именуется как «рис рассыпчатый». Плов из него выходит просто замечательный. Растет в тропической и субтропической зонах.

Второй (именно к нему, как можно догадаться из названия, и привыкли японцы) - лучше подходит для более суровых температурных режимов Восточной Азии, обладает укороченными зернами с изрядным содержанием крахмала, которые при варке слипаются. Очень удобен для еды палочками. Оба этих сорта также хорошо растут в Китае, Корее и США (в основном в Калифорнии).

Родина третьего - Ява, но выращивают его также и в Италии. Зерна у него продолговатые и уплощенные. Вроде бы вкусные. Но японцам все равно не подходят.

Японцы привыкли варить свой рис «на пару», без сахара, соли или молока (существуют и самые разнообразные рисовые «блюда» с добавлением других компонентов, но все-таки они сильно уступают в популярности самому распространенному способу приготовления). И употребляют его практически всякий день - вроде нашего хлеба. Но не как хлеб - одновременно с каждым блюдом, а обычно отдельно и в самом конце трапезы (если, конечно, все по правилам подается). Часто - с чем-нибудь маринованным. Скажем, редькой или сливой. И если риса за обедом или ужином не поел, то нет самого главного: чувства желудочного удовлетворения. Вроде бы и за стол не садился. Поэтому и всякая еда называется «гохан», что означает просто-напросто «вареный рис».

Рис занесли на архипелаг «иностранцы» (я беру это слово в кавычки, потому что никаких этносов и стран тогда еще и в помине не было), которые этот рис возделывать уже умели. Я говорю о переселенцах с Корейского полуострова, начавших переплывать в Японию в III веке до н. э. Сейчас полагают, что в составе нескольких волн переселенцев (корейцев и китайцев), бежавших с материка в виду различных неблагоприятных обстоятельств (то кочевники налетели, то нехватка земли, то гражданская война), с III века до н. э. и до VIII века н. э. насчитывалось около 1,2 млн человек (общая численность населения Японского архипелага на конец VIII века - 5,6 млн человек).

Если даже эти цифры и не совсем точны (согласитесь, что переписать сегодня тогдашнее народонаселение с точностью до человека довольно трудно), в любом случае можно смело утверждать, что переселенцев было очень много. Вполне достаточно, чтобы научить рисосеянию аборигенов, которые пребывали в нормальном каменном веке. И перебивались потому с раковин на желуди, с желудей на каштаны, а с кабана - на лосося, довольно сильно подорвав тем самым природную экосистему архипелага. Попросту говоря-¬ сами все съели, а детям ничего не оставили. Настолько, что уже народонаселение даже убывать стало.

И тут - вот удача! - с рисом общее улучшение питания вышло, и население снова стало понемногу прибавляться. И тогда, научившись рисосеянию от иноземцев, стал тот народ мало-помалу превращаться из каких-то там протояпонцев в японцев настоящих. В частности, рисоедящих. Одновременно и корейский язык с местным (скорее всего, аустронезийского происхождения) перемешался, и получился тогда от их слияния язык японский.

Однако рис выращивать - не картошку сажать. И даже не рожь с пшеницей. Хлопотное дело. Заливать поле водой нужно? Нужно. Значит, рой каналы и орошай. Рассаду нужно растить? Нужно. А пересаживать кто будет? Это же не огурчики на приусадебном участке. Сколько их там под пленочкой уместится? С рисом-то счет идет уж по крайней мере на десятки миллионов растений, чтобы вся страна насытилась.



И все это - по колено в воде, в эпоху, когда о резиновых сапогах и слыхом не слыхивали. Традиционно считается, что для работы в этом то ли поле, то ли помеси пруда с болотом была специальная придумана такая обувка - гэта - деревянные сандалии, на подошве каждой из которых имелось по две деревянных же подставочки, чтобы не так пачкать босые ноги (потом в rэта стали и по городским улицам расхаживать). К тому же патриоты утверждают, что в те времена ни о какой мокнущей экземе японцы понятия не имели. Это безобразие якобы началось уже после внедрения европейских ботинок.

Но работу-то все равно нужно было одними голыми руками делать: только в последние пару десятилетий машины здесь сильно потеснили человека. Правда, даже теперь трудозатраты по выращиванию риса в сравнении с другими зерновыми культурами несопоставимы - в настоящее время на единицу площади они превышают трудозатраты на выращивание кукурузы в США в сорок раз!

Знаменитый идеолог всяческого “японизма” Хирата Ацутанэ в XVIII веке говорил так: поклонение богине еды Тоёукэ состоит не только в соблюдении регулярного ритуала и подношении ей того-сего, но и в тяжелом труде с потом, который проливает крестьянин на своем обычно довольно-таки крошечном поле. Между прочим, больше, чем 15 соток, никогда ему в исторические безлошадные и бестракторные времена поднимать не удавалось. Но и с этого малоземелья не только семья кормиться могла, но и весь эксплуататорский класс - вот что совершенно удивительно.

А у Ацутанэ вполне, надо сказать, протестантская трудовая этика получилась. Вот вам и пресловутое японское трудолюбие!

Трудно рис выращивать. Особенно с исторической непривычки. Однако, как показывает многовековой японский опыт, если все делать агротехнически безупречно да еще и с завидным японским усердием, все будет хорошо. Даже лучше, чем замышлялось. Потому что тогда при неленивом оптимистическом мировоззрении (“терпение и труд все перетрут”) кажущиеся недостатки технологии оборачиваются сплошными плюсами.

Ведь крошечный участок, предназначенный для выращивания рассады, можно хорошо защитить от холодов (для юга Японии - не такая уж и проблема, а вот на севере их уже остерегаться надо), сорняков (с ними - беда), насекомых (это - катастрофа) и воробьев (для этого использовали как пугало, так и японский вариант колотушки - два деревянных бруска).

Перекопка такого участка не требует особых усилий (маленький), для удобрения не нужно большого количества органических веществ (по той же причине). Поскольку на основное поле сажаются не юные семена, а вполне сформировавшиеся подростки, да еще тогда, когда заморозков ждать уже не приходится, то, значит, и урожай можно пораньше собрать, а на том же самом месте, воду оттуда спустив, можно посадить еще что-нибудь озимое и полезное для насыщения организма.

После риса любая агрокультура семечками покажется. Что японцы и доказали, ввозя с континента (в основном из Китая) семена (своих окультуренных растений в Японии практически нет) и выращивая из них такие урожаи, которые там и не снились.



Еще то хорошо в заливном рисосеянии, что не надо землю всякий год поглубже перепахивать. Зачем? После того как водой поле залил, она сама собой делается мягкой. Сажают-то не в землю, а в грязь. И удобрений особых не надо - вода сама собой принесет и комочки земли и траву полусгнившую. К тому же японцы имели обыкновение не все растение серпом срезать, а только колосья. Стебель же благополучно переходил в состояние удобрения. И чем старше рисовое поле, тем более, как это ни странно, плодородным оно делается. А уж если удобрять его, то еще лучше будет – усвоение-то в растворе происходит. Так что это даже не удобрение получается, а вечная подкормка.

Поэтому-то японскому земледельцу, в отличие от его европейского собрата, и коровы с лошадьми не слишком нужны были. Мог он и без навоза прожить, и без савраски, в плуг впряженной. Тяжело, конечно, но мог. Если и впрягал кого, так только ленивых (по сравнению с самими японцами) волов. Вместо навоза же использовал и «зеленое удобрение» и рыбешку мелкую. Да и фекалиями в последние восемь веков не брезговал.

Кроме того, для почв, используемых под рисоводство, гораздо меньше опасности представляет ветровая эрозия. Откуда ей взяться, когда поле залито водой? А это для Японии с ее тайфунами было очень важно. Так что ветер в Японии только волну морскую гнал, а пыли особенной не наблюдалось.

И климат тоже навстречу рису пошел: раз он влажный, значит, и вода не испаряется, как у нас на Кубани. А значит, и засоления почвы здесь тоже не происходит.

Есть и еще один плюс: на рисовых полях можно даже и рыбу разводить.

Получается, что ради всего этого стоило и постараться. И совершенно не случайно, что на всем Дальнем Востоке (в Китае, Корее, Вьетнаме и Японии), где возделывали рис, плотность населения получилась высокой. А чтобы он кормить народ досыта перестал, нужно было сделать что-нибудь из ряда вон выходящее. Например, придумать себе Ким Ир Сена какого-нибудь. Ведь это за пределами всякого понимания - чтобы лучшие в мире огородники себя прокормить не могли...

Таким образом, оказывается, что заливному рисоводству (если вообразить для сравнения другие имеющиеся в мире зерновые) погода не так сильно навредить может. Засуха, конечно, страшна, но все-таки при местных муссонах она случается не так часто. Так что даже в древности рисовый урожай неплохой брали. Повертев в руках окаменевшие древние колосья, археологи сосчитали, что урожайность риса в период начала распространения его на Японском архипелаге составляла около шести центнеров с гектара (сейчас – 60-70). По-моему, совсем неплохо. Если же сравнить нынешний рис с нынешней же интернациональной пшеницей, то получится, что калорий с одного рисового гектара можно получить в два раза больше!

С приходом риса изменилась не только жизнь всего населения, которая стала, во-первых, сытнее и, во-вторых, радостнее ввиду неизбежного урожая уже в следующем календарном году. Стали изменяться и пейзаж с природой. Дело в том, что раньше в японском развесистом лесу произрастали в основном широколиственные вечнозеленые породы вроде лавра. И вот их-то и стали потихоньку сводить, превращая природную землю в аккуратненькие рисовые чеки прямоугольной формы. Из иллюминатора самолета вся японская деревня видится как будто из ровных заплаток сшитой. И для того чтобы ее вот так вот поровну поделить, требовалась определенная геометрическая сноровка. Потому-то и планы местности в Японии появляются очень рано. По крайней мере с VII века, когда государство стало крестьянам наделы нарезать.

Но так стало потом. Первые же японские рисовые поля очень часто разбивались не на равнине, а на не слишком высоких, но очень крутых японских горах с холмами. Террасное земледелие, как это ни абсурдно звучит для обитателей равнин, оказалось доступнее. Ведь в любом случае воду на поля-ступенечки надо сначала запустить, а потом с них же и спустить, а это намного проще сделать, находясь наверху и следуя физическим законам, которые велят воде бежать вниз. К тому же внизу почва легко заболачивается, если не лелеять ее соответствующим ирригационным способом. А эта наука не сразу постигалась.

Чтобы устроить поля на склоне горы, надо было сначала свести лес. Его и выжигали. Это имело не только пространственный, но и агротехнический эффект: кислые японские почвы переводились с помощью золы в более нейтральное и пригодное для плодородия состояние. А уже после этого земледельцы начинали спускать с горы поля очень ровными (а иначе вода убежит) ступенечками.

Так и до равнин потихоньку под гору докатились. Там же - свои проблемы: надо, чтобы вода на все поля поступала не бурным потоком, а равномерно, и, значит, для нее должен быть обеспечен уклон. Но - предельно маленький. Причем следовало не просто канав накопать (дно мгновенно заилится), а канав со смыслом - с дном, покрытым досками. И положены были эти доски две тысячи лет назад. Очень точная работа требовалась. В одном из раскопанных поселений того времени перепад высоты составляет всего тридцать пять сантиметров на сто метров. И так - на протяжении целых двух километров.

Но и этими полями, вытеснявшими широколиственные леса, дело отнюдь не кончилось. Ведь рис-то пришел не сам по себе, а вместе с производством металла (какое же сельское хозяйство без лопаты с серпом?) и «нормальной» керамики, производимой при высокотемпературном обжиге.

И до этого, разумеется, население архипелага горшки лепило, обжигая их в ямах, на дне которых разводился самый обычный костер. Конечно, получались они кривоватыми и влагу толком держать не умели (за сутки десять процентов через стенки в землю просачивалось). Так вот, гончарные печи (так же как и кузнечные) топить надо как следует. Японские археологи не поленились и посчитали, что гончарная печь обнаруженного ими типа пожирает в сутки десять тонн дров! А ведь такая печка не одна на архипелаге была.



При таком топливном расходе первичные широколиственные леса быстро пошли на убыль, и их место, как считают японские палеоботаники, заняли леса вторичные - теперь уже хвойные. Так что знаменитую японскую сосну, искривленную ветрами, воспетую поэтами, рисованную-перерисованную художниками, увидеть когда-то было не так просто. Еще в VIII веке про нее стихов не слагали, на картинах не рисовали.

Рис всегда считался в Японии основой благосостояния государства, и поэтому налоги собирались, прежде всего, именно им. Жалованье чиновникам в древности тоже выплачивали частично рисом. А частично - столь необходимыми в быту мотыгами и древней мануфактурой. Богатство князей и их авторитет определялись по тому, сколько риса они получают в своих владениях.

Собрав с крестьян рисовый налог, они отправляли его на продажу. Больше всего известна «рисовая биржа» в Осака, где в далеких XVIII-XIX веках ежегодно продавалось более четырех миллионов мешков риса в год. Поскольку цены на Осакской бирже определяли стоимость риса повсюду, то по всей стране купцы и потребители должны были их знать. Для этого повсеместно была устроена система сигнальных костров, расположенных на вершинах гор. В зависимости от используемой древесины и травяных добавок к ней эти костры могли давать дым разного цвета. Каждый цвет обозначал ту цену (то есть столько-то монет плюс или минус от вчерашнего), которую сегодня дают за рис в Осака. Получалось довольно оперативно.

Трудно переоценить роль риса в японской культуре. И не только по своему воздействию на желудок или трудовую этику. Осмелюсь утверждать, что именно ввиду занятий рисосеянием японцы практически всю свою историю (за исключением последних ста с лишним лет) предпочитали отсиживаться дома, с военными задумками на материк не ходили, территориальных претензий почти никогда никому не выдвигали. Эго они уже с приходом европейцев в XIX веке решили пушки делать, чтобы сдачи давать и вообще - жить «как все». Для чего необходимы минеральные ресурсы, которых у самих японцев никогда не было.

Вот тогда только они по-настоящему сообразили, что этот мир воевать можно. За что, правда, и поплатились. А до тех пор новая земля японцам была не так уж и нужна. Во всяком случае, не до такой же степени, чтобы надолго отлучаться от хозяйства. Например, за освоение Хоккайдо с Окинавой они взялись по-настоящему только во второй половине прошлого века.

Дело в том, что, как известно, наибольшей страстью к пространственной экспансии отличаются народы, которые кормят себя либо скотоводством, либо подсечным земледелием. Для скотоводства требуются все новые и новые пастбища, а сами скотоводы не сильно привязаны к одному месту. Не говорю уже об отгонных скотоводах - монголах и других кочевых и полукочевых народах, наводивших страх как на Европу, так и на рисосеющий Китай (в XIII веке Хубилай-хан даже в Японию захотел переправиться, но его корабли разметало бурей, которую японцы назвали тогда «божественным ветром» - камикадзе). И обитатели Британских островов (которых почему-то японцам принято в этнопсихологический пример ставить) тоже продемонстрировали миру, что вполне, казалось бы, пасторальное занятие по выращиванию овечек с коровками может привести в движение громадные массы людей, которые в результате расселились по всему миру, обложив его для начала со всех сторон английским языком, а потом ему же и свои законы мирового общежития диктовать начали. В общем, не выдержала великобританская земля с пастбищами демографического давления на себя.

А вот жители необъятных российских равнин вплоть до XV века все лес сводили и на его месте сеяли пшеницу с рожью. Парутройку лет на одном месте посидел - и дальше почти что по-кочевому двинулся. И ведь с урожайностью очень даже удачно до поры до времени получалось: до шестнадцати центнеров собирали (в Европе же до того, как по-серьезному коров разводить стали, с одного посадочного зернышка всего-навсего три-четыре в колос попадало, то есть ниже, чем в России, раз в пять-шесть). Когда же сводить уже нечего было, тогда Российское государство окончательно расширяться стало, Казань с Астраханью воевать и много еще чего. И пошло-поехало - до Тихого океана докатилось.

Японцам, напротив, совершенно не за чем было куда-то там идти или плавать. Рис растет, только орошай его. К каналам своим сердцем прикипели - разве их бросишь? Скота нет, пастбищ не надо. Рыбы в океане - пруд пруди (о ней в подробностях написано в нашей главе про еду).

Вот и получилось, что до второй половины XIX века никуда японцев особенно и не тянуло. Всего хватало - дерева, воды, глины, камня, воздуха. И риса тоже. Не до отвала, но голодали мало. Ведь неспроста в 1721 году, когда прошла первая всеяпонская перепись, японцев было уже 31 миллион, что превышало население Британских островов в несколько раз.

Вот такие не предугадываемые наперед последствия происходят из некоторых хозяйственных пристрастий...

В начале этого очерка я недаром приравнял рис к хлебу. Ведь и хлеб, и рис являются не просто продуктами питания, но и определенными символами. Символами государства и целого народа (недаром в советский герб для комплекта были приплетены и колосья тоже). В гербе японском риса, правда, нет, но вот на монетах - есть (читаем главу про деньги).

Когда предыдущий японский император Хирохито чувствовал себя уже неважно, он тем не менее не посчитал зазорным поинтересоваться о видах на урожай риса. И это в благополучной Японии, где проблема физической выживаемости ввиду недостатка калорий совершенно неактуальна (считается, что японцы выбрасывают на помойку около половины того, что покупают в гастрономе). А император нынешний каждую весну по-прежнему (по-древнему!) пересаживает рассаду риса на свое императорское поле. И газеты с телевидением считают это важным событием, о котором всякому знать нужно.

Однако есть еще и проблема самоощущения народа. А оно не может быть комфортным, если рис колосится только на дензнаках. Поскольку если есть рис, то и с душой все в порядке - от одного вида рисовых чеков национальные силы тут же прибавляются. И это притом, что нынешний «белый рис» (то есть рис обрушенный) отнюдь не является самым полезным продуктом питания, ибо лишен многих витаминов.

Потому-то во время второй мировой войны японских солдат на фронте потчевали именно белым рисом, хотя для поддержания их физических кондиций намного полезнее был бы «коричневый» (необрушенный), который к тому же и дешевле обходится. Чтобы они брюхом ощущали, как о них родина с генералами заботятся. Тогда же вошли в моду прямоугольные коробочки, наполненные белым рисом с положенной посреди него столь любимой японцами красной маринованной сливой, что должно было символизировать государственный флаг (красное солнце на белом поле). Детям в столовых подавали в то время почти что настоящую Фудзияму - другой символ Японии (насыпанный горкой рис с воткнутым на вершине флажком). Получалось нечто вроде Волги с кисельными берегами.

Государство в данном случае довольно беззастенчиво (как, впрочем, ему и положено) использовало те простые чувства, которые питает простой японский человек по отношению к рису. Ведь рис повсеместно представлен в народных обрядах, которые проводятся на самом низовом уровне. Он, например, является основным подношением душам усопших (вроде нашего кулича на Пасху). В семье передача полномочий от одной хозяйке другой (от свекрови к невестке) происходит только тогда, когда она отдает сямодзи - плоскую лопаточку для накладывания риса (бывает, что к этому времени «молодая» уже два десятка лет в этом доме лямку тянет).

Одним из главных божеств, которому все те же самые простые японцы поклонялись, всегда было божество рисового поля. Помимо общепринятых подношений ему, существовало и действо, предназначенное для того, чтобы повлиять на него самым действенным образом. Некоторые читатели, может быть, видели по телевизору борьбу сумо - два почти что голых и часто до безобразия раскормленных силача пытаются выпихнуть друг друга за пределы земляного круга. Так вот, эта национальная борьба родилась совсем не из прихоти, а из самой настоящей жизненной необходимости. Считалось, что чем сильнее топчешь землю, «встряхиваешь» ее, тем более высокий урожай она даст. Боролись же силачи из разных деревень. И деревне победившего в схватке был обеспечен вполне приличный урожай.

А раз так, то рисом, этой божественной едой, разбрасываться было, разумеется, никак нельзя. В одном мифе рассказывается о человеке из рода Хата, который собрал богатый урожай и решил позабавиться: слепил из вареного риса лепешку и не придумал ничего лучшею, как стрелять в нее из лука. Попал. И тут, конечно же, мифологическая неприятность вышла. Лепешка превратилась в белую птицу и улетела на гору, которую за то окрестили Рисовой. Но только у Хата рис больше никак родиться не желал, и вскорости род захирел.



Не забывают японцы и о том, что именно из риса изготавливается их любимый алкогольный напиток - сакэ (о нем можно прочесть в специальной главе). Он тоже входит в число обязательных приношений божествам. Ибо именно рисовое сакэ - это то, что любят и люди, и боги. Недаром именно собранным со специальных «божественных» полей (по старинной технологии, без всяких машин, минеральных удобрений, пестицидов и т. д.) рисом и сакэ совершает новый император при ношения божествам при ритуале восхождения на престол.

Рис не только ели. Не только пили изготовленное из него сакэ. Ему не только молились. Рисовая солома использовалась для производства многих обиходных вещей. Самый наглядный пример рисовые циновки-татамu, которыми выстилались полы в доме.

Но из соломы делали также плащи, шляпы и обувь. И на удобрение ее мельчили, и веревки вили... Словом, не пропадало ни одной рисинки, ни одной соломинки (но знаменитая «рисовая бумага», между прочим, делается совсем не из риса, а из так называемого бумажного дерева).

И, конечно, рис служит наилучшим подтверждением тому, что и в нынешней Японии, несмотря на стремительные изменения в диете, происходившие в течение последних почти что уже полутора веков, живут пока настоящие японцы. Ведь себестоимость 15 миллионов тонн риса (седьмое место в мире после Китая, Индии, Индонезии, Бангладеш. Вьетнама и Таиланда), производимого в самой Японии, настолько велика, что он ни по каким рыночным законам совершенно не в состоянии выдержать конкуренции. Тем не менее правительство (при поддержке значительной части населения, разумеется) пока что упорно продолжает дотировать его производство.



Исключительно из трогательных престижно-моральных соображений - потому что уж что-что, а «настоящий рис» растет только в Японии. И нигде больше. И хотя граждане едят хлеб с нескрываемым удовольствием, но без осознания того, что рисовые поля колосятся нормально, хлебный кусок им в горло пока никак не лезет.



Источник: Книra японских обыкновений / Сост. А. Н. Мещеряков. К 53 М.: Наталис, 1999. 399 с.: ил. (Серия «Восточные арабески» ).




P.S. Продолжение следует...

[ARFox]

Еда
Рыба, победившая мясо



«Поставили перед нами по ящику... Открываем - конфекты. Большой кусок чего-то вроде торта, потом густое, как тесто, желе, сложенное в виде сердечка; далее рыбка из дрянного сахара, крашеная и намазанная каким-то маслом; наконец мелкие, сухие конфекты: обсахаренные плоды и, между прочим, морковь», - с некоторым недоумением писал И. А. Гончаров, когда ему в 1853 г. довелось побывать в Японии.

Спору нет: Гончаров - большой писатель, а его «Фрегат "Паллада"» - произведение любопытное. Но и Гончарову с его барскими замашками и привычками к сытной русской кухне доверять можно не во всем. Во всяком случае, в нынешнее время трудно сыскать б6льших гурманов, чем японцы. И дело не только в том, что в любом крупном японском городе можно найти рестораны китайские, итальянские, французские и даже русские (последние, пожалуй, самые неудачные, поскольку блюда там - в какой-нибудь «Тройке» или «Волге» - имеют мало общего с местом их происхождения). Дело в том, что японская кухня сама по себе обладает невероятным разнообразием. Японцы повторяют: «На этом свете можно есть все, за исключением отражения луны». И потому В ход идет все - начиная от сушеных засахаренных кузнечиков и кончая змеями.

А уж поговорить о еде... Здесь с японцами только китайцы сравняться могут.

Один мой знакомый московский японец удивлял меня тем, что в условиях продуктового дефицита 70¬x годов старательно собирал во дворе своего дипломатического дома на Кутузовском проспекте практически всю довольно-таки чахлую зелень, которая там произрастала. Это были и одуванчики, и лопухи, и еще с десяток трав, названий которых я не ведаю. И все это, представьте себе, прекрасно шло ему в пищу.

Присловье про луну - китайского происхождения. Тем не менее японская кухня, пожалуй, богаче всемирно (и по справедливости) известной китайской. Но не столько за счет различных способов смешивания продуктов с последующей их термообработкой (здесь-то китайцев не превзойдешь), сколько ввиду невероятного разнообразия «исходного материала».

Кузнечики - это, конечно, нечто особое. А вот что едят обычные японцы в обычный день?

Отвечу коротко: рыбу, овощи и рис. Более того - они хотят есть их еще больше. Все социологические обследования показывают, что на вопрос о том, чего им не хватает в диете, японцы указывают на рыбу и овощи. Потребление риса, правда, сокращается, и утром почти все завтракают с хлебом (весьма бездарно, на наш российский вкус, выпеченным), но жизни своей без риса японцы все-таки не мыслят.

Слышу недоуменный возглас: «Ну хорошо, риса мы и вправду едим мало. С овощами-фруктами по сравнению с застойными годами получше стало, но еще не так, чтобы уж очень. Зато у нас есть хлеб. Да еще какой! А рыба? Какая она бывает? Карась, судак, карп, толстолобик. Ну, ставрида. Ну еще хек. Ну была когда-то эта, как ее там - бильдюга. Помню, в детстве окунь хорошо на червя шел. Разве это разнообразие?»

Скажу так - количество видов рыбы намного больше количества мясных пород (включая птицу), которые употребляет в пищу любой народ. В самом деле: что мы едим из мясного? Говядину. Свинину. Баранину. Курицу. Индейку. Утку. Гуся. Кролика. В общем-то все. Про медвежатину всякий, конечно, слышал, но я еще не встречал ни одного человека, который и вправду бы ее когда-нибудь попробовал. Ибо дичи с ее вольнолюбивым характером надо для прокорма слишком много места, которого люди почти уже не оставили. К тому же пород дичи никогда не было уж очень много. И даже в самые благодатные времена в рационе «примитивных» охотников она составляла не более 20¬25 процентов общей массы потребляемого.

Рыбное богатство Японского архипелага выглядит на мясном интернациональном фоне впечатляюще. Поскольку в этом регионе Мирового океана встречаются теплые и холодные течения, то для размножения планктона создаются чрезвычайно благоприятные условия. А где планктон - там и рыба. В прибрежных водах архипелага водится ныне 3492 вида рыб, моллюсков (которых японцы любят не меньше рыбы) и морских животных. А среди них есть ведь и такие замечательные породы, как лосось и кета, которые особенно удались рыбному богу по части как плодовитости, так и легкости лова. В то же время на «морской ниве» Европы - Средиземном море эта цифра составляет всего 1322 единицы, а у западного побережья Северной Америки - 1744.



Теперь, правда, промышленность и гастрономическое рыбное пристрастие японцев дело свое все-таки делают - поменьше стало своей рыбки, привозной - побольше. Но в эту сторону повернуло совсем недавно, когда желудки в результате длительного употребления рыбы к ней приработались. Так что Япония покупает рыбу очень даже охотно, в том числе и у наших рыбаков.

Если же говорить о гастрономической истории, то, находясь посередине моря-океана, то есть в условиях действительно бескрайнего богатства белковой пищи рыбного происхождения, японцы приняли самое разумное решение: мяса не есть. Но не потому, что оно им не нравилось или им это возбраняла религия (пищевые запреты никогда не играли особенной роли в жизни основной части населения), а потому, что для разведения скота требуются пастбища. А вот этого японцы как раз позволить себе не могли - слишком мала годная на то территория. Да и поддерживать эти пастбища в «работоспособном» состоянии - задача очень непростая. Ведь в Японии, с ее влажным и достаточно теплым климатом, никаких естественных пастбищ попросту нет - любой открытый участок на глазах превращается в малопроходимые заросли. Ни одна корова дороги домой не найдет.

И хотя в VIII веке стали было коров разводить, а с ними и молоко попивать, и масло сбивать, и сыр делать, но очень скоро вместе с ростом беспрерывно и весьма быстро плодившегося населения пело это забросили. Да так надолго, что только послевоенные поколения снова стали втягиваться в мясную привычку.

Японцы (верней сказать - насельники архипелага) начали ловить рыбу двенадцать тысяч лет назад. В ту пору зверя (в основном, оленя да кабана) в лесах было для пропитания еще вполне достаточно. И всё же с того времени стали употреблять всё морское. Особенно хорошо ракушки разные у них в дело шли. Собственно говоря, даже современная археология началась с того, что в конце XIX века были обнаружены так называемые «раковинные кучи» (говоря проще - помойки древнего человека), в которых, как это легко догадаться из названия, эти раковины - самый массовый материал для изучения.

А ведь есть еще водоросли, до которых японцы всегда были очень охочи. Сегодня в пищу употребляется более десятка видов - как в сушеном, так и в вареном виде. А водоросли - это йод, железо, минеральные вещества, витамин В1. Нельзя забывать и про обыкновенную морскую воду, из которой выпаривали соль (залежей каменной в Японии не имеется).





Выходит, море использовалось японцами на все сто процентов, а за счет его освоения и территория, на которой можно что-то полезное человеку делать, тоже становилась больше. Так что не так мала Япония, какой на карте кажется.

Кроме того, что рыбу можно есть, ее мелкие особи служили превосходным удобрением - потому и навоз японцам оказывался не столь нужен. И ведь каждый сорт рыбы имеет свой особый вкус. Для человека материкового «рыба» - понятие все-таки собирательное (да и ест он ее почти всегда после разморозки). Японец же с закрытыми глазами спокойно отличает пресноводную рыбу от морской, а тунца - от макрели.

Что до мяса (в особенности говядины), то оно было таким редким продуктом, что до поры до времени считалось не столько пищей, сколько лекарственным средством.

В результате, однако, оказалось, что морской способ приобретения белковой пищи совсем не так плох. Ведь кроме собственно белка, в рыбе содержится весь необходимый набор витаминов и микроэлементов (особенно если значительную часть ее употреблять по-японски, сырой). К тому же по сравнению с мясом в рыбе ниже содержание холестерина. Да и вообще по непонятным законам природы все живущее на воле оказывается ненасытному человеку полезнее, чем выращиваемое им самим. И хотя японцы рыбу (в том числе и некоторых морских пород) уже разводят, но все-таки в основном приходится гоняться за нею в море.

И вот на такой морской диете японцы плодились весьма активно, хотя и не жирели (сейчас-то выяснилось, как это хорошо). И, видимо, не случайно в настоящее время они занимают первое место в мире по продолжительности жизни (в затылок им дышат обитатели другого «рыбного рая» - исландцы).

Правда, никто не знает - надолго ли это лидерство. Ведь молодое поколение сильно отошло от диетических традиций своих предков. И мясо ест, и молоко пьет, и масло на хлеб аккуратно по утрам мажет. И потому оно выпрямилось и сильно подросло. Но одновременно пришли и атеросклероз, и болезни сердца, и ожирение...

Наверное, самое популярное в Японии блюдо из сырой рыбы - это сасими, то есть нарезанная сырая рыба (к сведению любителей экспериментов на собственном организме: годится только очень свежая, да и то не всякая - не то паразитов подцепить можно). Кусочки рыбы положено макать в жидкую смесь из соевою соуса с разведенным в нем японским хреном - васабu. Могу засвидетельствовать: получается и очень вкусно, и какое-то блаженное очищение в организме чувствуешь.



Соевый соус (сёю) тоже требует отдельного параграфа, поскольку японцы употребляют его почти со всем, что подается на стол. До его прихода из Китая примерно в конце ХV века основной при правой был соус, приготовляемый из слегка подтухшей рыбы (до сих пор очень популярен в странах Юго-Восточной Азии). Сёю делается из смеси перебродивших бобов сои и зерен пшеницы, причем процесс ферментации занимает около двух лет. Боюсь, русскому человеку долговато покажется.


Бесчисленно множество сортов подаваемой рыбы, а еще бесчисленнее способы приготовлять ее. Некоторые сорта особенно любимы японскими лакомками, и за них платят страшные деньги, особенно в то время, когда нет этих сортов рыбы. Самая любимая – ака-тe, или красная барыня, обыкновенно называемая японцами таи (sparus-avrata или chrysophrys cristiceps). Японцы особенно любят ее потому, что она посвящена морскому богу Жебис, и потому, что она очень красива и нежна. Часто платят в неблагоприятное время за одну такую рыбу по тысяче кобангов.
Ф. Зибольд. Путешествие по Японии. Том 2. С. 21.

Из японской кухни лучше всего в остальном мире прижилось блюдо под названием суси (суши), которое издавна пользуется огромной популярностью и в самой Японии - как благодаря своему вкусу, так и дешевизне. Суси всегда можно было купить прямо на улице и тут же съесть.

Своей распространенностью на Западе это блюдо обязано не только приятному вкусу, но и тому, что, в отличие от cacuми, при его приготовлении используются не только сырые продукты. Такая технология как-то больше подходит европейцам, приученным к тому, что в сыром виде можно есть только овощи и фрукты (и то - еще в XIX веке считалось, что сырая морковка очень вредна для здоровья).

Суси бывают разные. Расскажу о наиболее почитаемой разновидности -
нигиридзуси. В его состав входят три основных компонента: морепродукт (сырая рыба, креветки, кальмар, моллюски, икра морского ежа), высушенные водоросли и вареный рис с добавлением подслащенного уксуса. На слегка вытянутый рисовый колобок кладется немного хрена, поверх - кусочек рыбы (или еще что-нибудь). В зависимости от вида морепродукта это сооружение может обматываться ленточкой из сушеных водорослей. Если водорослей не полагается, тогда вы, взяв палочками этот колобок, обмакиваете его верхнюю часть в соевый соус и отправляете в рот целиком (размеры колобка именно таковы). Если же обмотка из водорослей присутствует - тогда едите ею «всухую». Бывают также и «круглые» суси, когда морепродукт упрятывается в середину рисовой палочки цилиндрической формы, обматываемой листочком из водорослей.



Товарное воплощение японского рыбного богатства можно освидетельствовать на токийском оптовом рыбном рынке. Зрелище это - не для «сов», поскольку открывается он около четырех часов утра (именно тогда рыбаки возвращаются с ночного лова), а уже в шесть-семь утра - закрывается, зато вы увидите столько того, чему не знаете названия, что для человека любопытного это может послужить прекрасным стимулом пополнения своих знаний. Токийский рынок - настоящее наглядное пособие по ихтиологии.

Первый вопрос, который возникает у европейца, попавшего сюда, - неужели все это можно съесть? Отвечаю: да, можно. Тысячи владельцев токийских продуктовых магазинов и ресторанов закупают здесь наисвежайшие морепродукты, чтобы к открытию магазинов выставить их на полках супермаркетов и лавочек и быть в любой момент готовыми к прихотям самого требовательного клиента.

А клиентов и вправду много. Это не только домохозяйки, заботящиеся о том, чтобы получше накрыть свой семейный стол. Это еще и армия чиновников и служащих фирм, да и просто охотников до чего-нибудь вкусненького, которые вечерами заполняют едальни самого разного пошиба - от простеньких до шикарных ресторанов.

Объединяет же их то, что там, где угощают настоящей японской кухней, вам непременно предложат морепродукты (рыбу, водоросли, краба, лангуста, каракатицу, моллюска и т. д.), а также подушку на покрытом циновками полу: японская еда требует традиционного способа сидения. Весьма часто блюда будут готовиться поваром прямо на ваших глазах - наверное, чтобы у вас слюнки потекли обильнее. Причем полтора десятка смен блюд (не слишком, разумеется, обильных) ни у кого не вызывает удивления. Но и традиционная повседневная домашняя японская кухня лишена того, что называется «главное блюдо» (main dish). Отсюда такое замечательное разнообразие. Хотя никакого быка или же борова на вертеле никогда в заводе не было.

Я уже сказал, что японцы в общем-то едят все. Но бывали всё-таки времена, когда кое-кто из них вспоминал, что учение Будды запрещает убийство и поедание любого вида живых существ. Ну, например, века XI или ХII считаются довольно «вегетарианскими» ввиду распространившейся среди аристократии веры в близкий конец буддийского света - мол, построже себя в такой критической обстановке держать следует. И постились они потому, И специальный «ритуал отпущения на волю живых существ» тоже отправляли. Среди осчастливленных таким образом могли быть предусмотрительно закупленные на рынке крабы, птички, а чаще всего - рыбы. Даже специальные пруды при храмах для этой церемонии вырывали. Получалось очень наглядно.

Но когда дело доходило до стола, то странным образом рыба как продукт питания все-таки очень нечасто попадала в разряд «живых существ». Да и птица - тоже. Только совсем отчаянные подвижники от них отказы вались.

Все-таки по духу своему японцы - «язычники», синтоисты. А уж синтоизм-то про поедание рыбы с птицей слова худого не говорит. Крестьяне же, особенно те, кто к горам поближе, и вовсе не думали - положено им мясо кушать или нет. И хоть скота и не разводили (так, курочки если только по двору бегали), но вот кабанчика в темном и влажном японском лесу завалить - за милое дело у них считалось. Так и извели его почти что поголовно.

Но вот тогдашние важные доктора, пользовавшие более разборчивых горожан, рыбу с мясом смешивать действительно не велели. А еще они говорили, что от одновременного употребления молочных продуктов (между прочим, почти отсутствовавших) с рыбой в животе червячок заводится. А если ты рыбу каждый день ешь, то о каком еще молоке речь идти может?

Было у них и такое совсем уж странное указание: «Ежели пьян напьешься, умываться не смей». Сверх того, точно так же, как и нас в детстве, учили во время трапезы не разговаривать. Причем приводили очень убедительный довод: «Если во время еды разговаривать станешь, грудь и спина заболят».

Интересно, что японцы и сейчас в большинстве своем этому правилу следуют. Сдается, правда, мне, что когда палочками ешь, то разговоры разговаривать становится просто некогда - потому что каждое их движение приносит в рот мизерное количество еды. Так что не до разговоров. А вот поговорить о том о сем после того, как поел, - очень принято.

Что бы врачи (и о врачах) ни говорили, но авторитетность их в Японии была и остается чрезвычайно высокой. Это видно хотя бы из такого исторического анекдота. Ведут самурая на казнь. Спрашивают его о последнем желании. Он своим стражникам в ответ: «Дайте воды напиться». - «Нет у нас воды, - говорят, - вот тебе хурма, съешь ее, и жажда твоя пройдет». Самурай же отвечал по-самурайски твердо: «Нет, хурмы есть не стану. Мой врач сказал, что она вредна для моего здоровья».

Каждый знает, что японцы едят палочками. Палочки, однако же, бывали разные - и металлические, и из заморской слоновой кости. Полированные, лаком покрытые (хорошо сохраняет дерево от проклятой японской сырости). В настоящее время и пластмассовые тоже в ходу, в основном - для детей, совсем коротенькие. Но по преимуществу палочки делают, конечно же, из дерева. Благо, раньше его полным-полно было. Теперь же завозить приходится из малоразвитых государств, где в силу отсталости деревья еще расти не перестали. И хотя японские горы по-прежнему покрыты лесами, но, конечно, они уже не те, и, к тому же, японцы, похоже, держат их в уме на черный день.



Совсем в древности японцы ели руками. Но после того, как веке в седьмом познакомились с палочками, никакой другой столовый прибор стал им не нужен. В традиционной японской кухне даже ложка отсутствует, не привилась. «Нормальные» домашние японские палочки (дерево, покрытое лаком) - короче китайских прототипов (22 и 26 сантиметров соответственно). Корейские - еще короче (19 сантиметров). Если все уж совсем по правилам, то тогда на столе должна быть и подставка для палочек (обычно керамическая). По форме - нечто вроде крошечной седловины. В нее и «сажают» палочки так. чтобы их «рабочий конец» пребывал в воздухе, причем считается воспитанным. если при этом концы палочек не будут направлены в сторону вашего визави. Теперь, правда, такая подставка превратилась в аксессуар шикарного общественного питания: в доме ее встретишь редко.

Но сами палочки, разумеется. есть в каждом доме. Причем наряду с чашкой для риса и чашкой для чая каждому члену семьи полагается иметь свои собственные палочки, ни для кого больше не предназначающиеся.

Следует иметь ввиду, что для разных целей используются палочки разной длины. Для личной еды - одни, для раскладывания с общего блюда - другие, побольше. Бывают и совсем длинные - поварские. сработанные обычно из бамбука (поскольку он прочнее и не впитывает влагу).Такие палочки в большом почете и у хозяек: ими удобно цеплять содержимое даже из банок, в горлышко которых рука не пролезает. Для того чтобы покрасивее разложить еду на блюдах, профессионалы прибегают к деревянным палочкам с острыми металлическими наконечниками.

В общественных заведениях в настоящее время предлагаются почти исключительно деревянные палочки одноразового использования. Они обычно упакованы в бумажный «конвертик» и представляют собой расщепленный (но не до конца!) брусочек. После того как вы его совершенно самостоятельно разломали (и таким образом убедились, что ими никто никогда для обеденных целей не пользовался), можно при ступать к трапезе.

Для ресторанов одноразовые палочки, конечно же, удобны - мыть не надо. Для клиента тоже получается очень гигиенично. Только каждый год таких палочек используется около восьми миллиардов! Прикидываю хозяйским глазом - много понапрасну древесины зря пропадает. Представляете, во что бы наши леса превратились, если бы мы свои деревянные ложки каждый раз после сытного обеда в помойку выбрасывали?

Но вот керамическую посуду, понятное дело, никуда не выбрасывают - очень уж хороша. И в приличном едальном месте ее должно быть много, поскольку не только каждая тарелка предназначена для вполне определенного сорта кушанья, но и ее раскрас (точно так же, как и цветовая гамма подаваемых кушаний) должен соответствовать сезону, которых, как известно, четыре. Метафора «есть глазами» имеет для японцев вполне гастрономический характер.



Еще один принцип «торжественной» еды - это максимальное разнообразие как «исходного материала», так и способов его приготовления. Ну, вот что, например, подают во время японской свадьбы? Ну, хотя бы примерно? Перечисляю в порядке поступления на стол (любому гостю каждый раз в небольшой тарелке-плошке в строго фиксированном порядке, и никаких «я этого не буду» или «а добавочки можно?»). Закуска; «прозрачный» бульон с добавлением кусочков креветки, грибов и японского лимона-мандарина юдзу (подается в «пиале» с крышкой, чтобы при открытии аромат был острее); сасими (сырая рыба, см. выше); рыба, жаренная без масла на углях или на металлическом листе; что-нибудь варёное или какое-нибудь блюдо, приготовленное на пару (например, нечто вроде супа-поташа - желеобразная горячая масса, получающаяся в результате томления на пару в отдельной чашке бульона с добавлением обмазанных яйцом кусочков рыбы, креветок, курицы); что-либо обжаренное в растительном масле (очень хороша тэмпура - рыба, креветки и овощи в кляре); салат с подслащенным уксусом.

Что и говорить - долгое сидение получается, но очень вкусное. И хотя каждым блюдом в отдельности не насытишься (правда, и такой цели не ставится - каждого вида еды подается понемногу), но в результате любой обжора наедается до отвала.

Интересно вот что: в отличие от русской очень вкусной, но «тяжелой» кухни с обилием теста в самых разных его видах (блины, пироги, пельмени и т. д.), от японского стола не отваливаешься с единственным желанием - упасть в постель, но вскакиваешь вполне готовым к другим видам жизнедеятельности.

Для того чтобы читатель получил хоть какое-то представление, откуда в современной кухне появилось такое разнообразие, перечислю и то, что подавалось на одном пиру аристократов в ХII веке. Перечисляю в том же порядке, как зафиксировано в историческом памятнике, но переводя хоть в сколько-то привычные нам понятия: соус, приготовленный из слегка подтухшей рыбы; сакэ; уксус; соль; рис; мелконаструганные и совершенно сырые (но с добавлением уксуса) морской судак и окунь (тоже морской); карп в соевой пасте; жаркое морского окуня; овощное рагу; рыба на вертеле; суп из ракушек; жареный осьминог; вареные ракушки; шашлык из курицы; вымоченная в сакэ медуза с уксусом и имбирем; трепанги; моллюски с соевой пастой; вода; фрукты.

И все эти блюда, помимо вкуса, должны были обладать еще одним свойством - выглядеть красиво. Именно аристократы придумали «блюда для глаз», несъедобные, но на вид крайне аппетитные. Расположилась, например, на блюде тушка якобы карпа. Но на самом деле это лишь кожа с головой. Лежит такой «карп» очень высокохудожественно, но есть его нельзя. Можно только время от времени подливать этому карпу в рот сакэ, и тогда он начинает весьма натурально шевелиться (договоримся - о вкусах не спорить).

Как видим, основу аристократического торжественного стола составляли морепродукты - мясо (за исключением курицы, которая, как известно, не совсем даже и птица) полностью отсутствовало.

Но вот после аристократов, утонченных и сильно изнеженных (потому и постоять за себя не сумели), к власти пришли военные - самураи, которые, как это бывает везде и всюду, в качестве социальных лидеров и правящего сословия в сильной степени стали влиять на вкусы общества и в еде, и во всем другом. Легко догадаться, что они были нравом попроще, а прежнюю знать за ее утонченность, «развратность» и неумение обращаться с мечом очень по-военному осуждали. И даже ставку свою сёгуны убрали подальше от ненавистных им аристократов и императорского двора в Хэйане (Киото), обосновавшись в Камакура (неподалеку от Токио).

Полагая, что они лучше других знают, как надо жить, cёгyны из дома Минамото охотно издавали указы, призывающие к скромности в быту и запрещающие то одно, то другое. Ну хоть сладости на пиру. Или продажу сакэ на рынках - чтобы рис, значит, напрасно в жидкое состояние не переводился.

Сами же самураи питались без изысков и особенно не разбирая - [де скоромное, а где - нет. Дело-то боевое, походное, разбираться некогда, а на пустой желудок особенно не развоюешься. Бывало даже, что рис просто в воде замачивали и так ели. Обычный же походный паек состоял из уже сваренного, а потом высушенного риса, маринованных слив (очень острых - использовались как приправа и желудочный антисептик), высушенной соевой пасты, кусковой соли, кунжутного семени, сушеной и соленой рыбы, водорослей (тоже сушеных). Соли многовато, конечно, да что поделать - в войну ее роль всегда растет.

Источники того времени сообщают, что даже в праздничные дни самураи вполне могли удовлетворяться чашкой приправленною чем-нибудь риса. Обычным и нормальным считалось двухразовое питание. Нужно, правда, сказать, что когда военные пришли к власти (1192 год), страна находилась в критическом состоянии - неурожаи как назло следовали один за другим. Вот и приходилось cёгyнy командовать таким образом: «Светильников по ночам не жечь, есть один раз в день, винопитием на пирах не баловаться». Очень, в общем, по-боевому экономические проблемы решал. И посуда в то время у самураев тоже была самая скромная.

Утерявшие всякую реальную власть (но отнюдь не привычки) аристократы пеняли, понятно, военным за то, что те уж совсем себя вести не умеют. Например, кабанье мясо совершенно спокойно уплетают прямо возле буддийскоro храма.

Правда, и аристократы в итоге все-таки поняли, что конца света как-то не предвидится (назначенный буддийским вероучением срок - 1052 год - уже давно прошел), и к мясной пище стали относиться терпимее. И зайца едали, и другой живностью перестали брезговать. Но про свое историческое предназначение помнили, о былом величии исправно горевали и стихи сочиняли с исключительной регулярностью, чем в мировой культуре и прославились.

Народ же попроще тоже времени даром не терял - на тяготы жизни откликнулся повышением производительности труда. Произошло это первым делом за счет выведения новых районированных сортов риса - более устойчивых и к засухе, и к холодам, и к ущербу, приносимому многочисленными насекомыми (получается, что японцы не только привычный весенний обряд «избавления от насекомых» справляли, но и более практические меры предпринимали тоже). Неглупые же князья запашку расширяли и крестьян «бросали» на ирригацию. В результате урожаи риса скакнули раза в два и составляли теперь около 16-17 центнеров с гектара. Совсем не плохо для той средневековой полосы.

Начиная с этого времени и сами крестьяне стали риса есть побольше (а раньше он все-таки барской едой считался, люди же попроще на чумизу спросом налегали). Поэтому-то и рынки стали побогаче. Хорошо там и гречиха шла, которую, в отличие от большинства других стран, в Японии издавна хорошо знают и ценят (остатки первых гречишных полей, располагавшихся в горах, где попрохладнее, датируются на несколько веков раньше Рождества Христова). Правда, употребляют японцы гречиху все равно не по-нашему - на муку мелют и лапшу делают.

К тому же рыбаки завалили рынки рыбой, креветками и крабами. Сетей наизобретали множество, в том числе и для лова в открытом море (раньше только вблизи берегов рыбу ловили). Одна из них называлась дзикокуами - «адова сеть» (то ли потому, что рыбы должны были перед ней трепетать, то ли за то, что после массового отлова живых существ самому тебе одна дорожка - прямиком в преисподнюю). Продолжали свое существование и вполне традиционные способы лова. Самым, наверное, необычным был лов мелкой рыбешки с помощью пеликанов - после окончания «рыбалки» ее доставали из птичьего зоба.

Правда, транспортные средства оставляли еще желать лучшего, так что немалая часть всей этой рыбной снеди продавалась вяленой или соленой. А с другой стороны, сработали законы местного рынка, и это вызвало резкое увеличение спроса на соль. В особенности много солеварен построили там, где этим делом издавна и занимались - на побережье внутреннего японского моря. Современники сообщают, что чуть ли не половину корабельных грузов того времени составляла соль.

Среди овощей наибольшей популярностью пользовались баклажан, тыква, батат и множество травок, японские (на худой конец - латинские) названия которых ничего русскому уху не говорят. В большом ходу был имбирь. Ну и, конечно, фрукты - хурма, груши, виноград, персики, мандарины. Каштаны тоже входили в традиционное меню. К ним японцы привыкли еще до новой эры.



В политике, между тем, дело шло своим чередом, то есть военные воевали. Довоевались и до второго сёгyната, которым заправлял уже не дом Минамото, а дом Асикаrа. Этот был явно повеселее, уже не так на экономию нажимал и переехал обратно в Киото, поближе к аристократам, в район, который назывался Муромати. И стали сёгyны время проводить не так скучно, не так себя голодной диетой утомляли. Один из сёгунов, чтобы руки себе от дел государственной важности развязать, даже отрекся в пользу своего девятилетнего сына, а сам на горной вилле прохлаждаться стал.

Да и то правда - жаркая страна Япония, влажная. Даже было принято соболезнования по поводу ежегодной июльской жары друг другу слать.

В связи с некоторым расслаблением жизни и у самураев стал тогда пробуждаться кулинарный интерес. И на радость историку появляются целые сочинения о том, что и как следует кушать. Ведь до той поры ему приходилось питаться отрывочными сведениями, почерпнутыми из общеисторического котла.

Из таких книг мы, например, узнаем, что, находясь в обществе, неприлично первым браться за палочки, равно как и первым заканчивать еду. Нехорошо складывать рыбьи и птичьи кости на общее блюдо. Лучшим куском следует непременно потчевать гостя или старшего по положению: «в супе из морского окуня самое вкусное - голова, особенно от глаз до рта; этим куском и угощать». Это же «правило головы» относилось и ко всем другим видам живности - считалось, что вкуснее и полезнее всего именно она. И далее - по мере продвижения к телесному низу. Поэтому ноги (курицы, зайца или еще там кого) или рыбий хвост никогда не выступали в качестве лакомого кусочка, которым следует ублажать почетного гостя.

Уже тогда японцы в полной мере проявляли свои классификационные способности, которыми славятся и теперь. Так, в одном сочинении утверждал ось: «Животная пища делится на лучшую, среднюю и наихудшую. Это - морское, речное и горное». Все, как видим, просто, понятно и уложено в схему. Но дальше следует такой пассаж (мне так и видится вытянувшееся от удивления перед своей собственной непоследовательностью лицо автора, водящего в этот момент кистью): «Но лучше всего по вкусу горный фазан. И хоть карп рыба речная, а лучше ее все-таки нет. Даже кита вперед него не поставишь». Другое сочинение тоже ставит на первое место рыбу, но утверждает, что все-таки речная рыба повкуснее морской будет.

Однако считать на нынешний лад эти сочинения настоящими кулинарными книгами или универсальными наставлениями по воспитанию изящных застольных манер было бы все-таки опрометчиво - ни в коей мере они не ставили своей целью просвещение хоть сколько-нибудь широкой публики. Как это ни покажется странным современному человеку, но эти книги считались тайными и читать их имели право только члены того или иного дома.

Вот такое это было нормальное средневековье, когда недоверие к чужакам распространяется даже на такую, казалось бы, невинную область, как наука о том, что вкуснее всего и как при этом за столом себя держать. Оттого и существовал разнобой в том, что и как следует есть. Но тенденция все-таки видна хорошо - наивкуснейшие блюда готовятся именно из рыбы.

В кулинарных трактатах при водятся самые тайные сведения, например, такого рода: «Кушать принято тремя парами палочек, которые обычно кладут слева, справа и перед вами. В нашем доме принято сначала брать те палочки, которые лежат перед тобой, потом те, которые слева, потом - справа». И - палец к губам: смотри не проболтайся, враг не только не дремлет, но и сам нечто похожее без передыху сочиняет.

Вот еще один секрет, касающийся на сей раз фазана: «Женщинам следует есть гузку, а мужчинам - ножки». Почему бы это, интересно? Оказывается, согласно древнекитайскому пониманию мира все предметы, явления и существа (и даже их отдельно взятые части) относятся либо к мужскому началу ян, либо к женскому - инь. Идеал же состоит в том, чтобы женское начало всегда уравновешивало мужское. И если где имеется что-то женское, к нему следует незамедлительно подпустить мужского. Надо полагать, гузка (видимо, в силу своей продолговатой формы) должна быть отнесена к мужскому началу, а ножки (обратно же, в силу несомненной округлости) - к женскому. Или, может, дело в том, что гузка все-таки выше ножек над землей располагается? Не знаю. Но только и при приеме пищи, если подходить к ней с научной точки зрения и с правильного конца, следовало придерживаться золотого правила об уравновешивании мужского женским.

До появления «южных варваров» (именно так именовали европейцев обитатели островов - видимо, потому, что корабли их приплывали не по Севморпути, а с юга) японский кулинарный горизонт ограничивался ближним зарубежьем, попросту говоря, Китаем. Нельзя сказать, что с приходом христианских миссионеров и европейских купцов положение в японской кухне изменилось радикально, но тем не менее кое-какие новшества все-таки появились. В большинстве своем они касались применения тех продуктов, с которыми и сам Запад успел познакомиться совсем недавно. Шестнадцатый век как-никак на дворе стоял, эпоха Великих географических открытий!



Так получилось, что и японцы оказались к ней причастны, хотя сами особенно далеко и не плавали: в крайнем случае, местные пираты до Юго-Восточной Азии доходили. Государственные же структуры предпочитали отечественного крестьянина с его грядками окучивать, а пиратов к ногтю прижимать.

Итак, японцы познакомились в ХVI веке не только с Библией и огнестрельным оружием, но и с арбузами, кабачками, кайенским перцем, картошкой, помидорами, шпинатом, капустой, хлебом, кое-какими сладостями (печеньем и конфетами), крепкими спиртными напитками (как легко догадаться, употреблялись они в основном в качестве лекарства) и некоторыми другими заморскими диковинками.

Нельзя, конечно, упустить из виду и табак. Среди знати в ходу были длинные металлические трубки. Когда важные господа покидали свой дом, их слуги тащили за ними этот громоздкий предмет, который сорванцами и уличными хулиганами использовался, бывало, в качестве увесистого аргумента при выяснении отношений. Люди же попроще пользовались трубками, сработанными из бамбука, Табак японцам понравился.

Однако, горделиво повествует один уважаемый автор, «хотя европейцы стали курить раньше нас, но первой запретила курение все-таки Япония». Скорый на запреты третий по счету сёгунат - Toкyгaвa - в 1609 году действительно ввел запрет на табакокурение из-за боязни пожаров, а также из-за не менее трогательной заботы о материальном благополучии подданных (нечего, мол, денежки на ветер и дым переводить). Для нарушивших же запрет была предусмотрена не больше не меньше, как конфискация имущества (и в этом тоже видна отеческая забота властей о кошельках и недвижимости своих верноподданных).

Япония оказалась в достойной компании: с некоторым опозданием ее примеру (правда, о прямом влиянии ничего не известно) последовали Англия (1619 год) и Священная Римская империя (1624 год). Но, похоже, даже сёгyнат не смог справиться с пагубными привычками, и запрет вскоре был фактически отменен. В результате на сегодняшний день среди «развитых» стран Япония является одной из самых курящих. Точно так же не подействовали на обитателей островов и запреты пить сакэ. Так что сёгуны все-таки явно переоценили степень своего влияния на умы населения.

Первые европейцы не только приобщили японцев к некоторым непривычным продуктам, но и оставили довольно много сочинений, описывающих их впечатления от всего японского, в том числе и от еды. Что же их поразило, в первую очередь, за японским столом?



Португальский миссионер из ордена иезуитов Луис Фройс писал в 1562 году со смешанным чувством уважения и трепета:
«Мы всякую еду берем руками. Японцы же - и мужчины и женщины - с детских лет приучены брать пищу двумя палочками». Удивлялся он и отсутствию общего стола: каждому едоку подавался крошечный индивидуальный подносик на низеньких ножках.



Необычна для европейцев была и смена посуды с каждой переменой блюд, и идеальная чистота самого стола. А еще они отмечали, что пища на этом столе выглядит очень красиво. В общем, долго можно перечислять. Фройс, к примеру, нашел различия в шестидесяти пунктах.

Специальным параграфом проходит церемониальность поведения японцев за столом. «Они даже книги о правилах застольного поведения пишут и изучают их!» - умилялись западные люди. И вправду: сочинений такого рода было немало. В частности, в них строго определялось и место каждого блюда на столике, и порядок их поедания.

Еще бы европейцам не удивляться! Ведь в Европе в эти времена еда подавалась на стол в общих блюдах (причем ни рыба, ни мясо от костей не отделялись), откуда и бралась совершенно голыми руками. Вилки имели весьма ограниченное хождение (они появляются в Венеции в ХVI веке, но, скажем, в Англии не получают широкого распространения вплоть до середины века ХVII).

Да и сдержанностью манер во время пиров европейцы также похвастаться никак не могли.

Поэтому такое удивление европейцев вызывало то, что на японский стол кушанья подавались уже нарезанными - можно обходиться только палочками и не касаться пиши руками, что избавляло от употребления салфеток и чаши для омовения рук, которая во время европейской трапезы неоднократно пускалась по кругу.



Еще миссионеры единогласно отмечали наличие на столе риса и отсутствие хлеба, обилие разнообразных овощных и рыбных блюд, почти полное отсутствие мясных и неприязнь к молоку. Самое общее впечатление от японской кухни - ее невероятное многообразие. И удивление это, конечно же, закономерно, поскольку западная кухня того времени, как известно, особой изощренностью отнюдь не отличалась. Точно так же, как и разнообразием. Это уж потом французы и итальянцы много всякого наизобретали, насмотревшись в своих колониальных странствиях на Восток (в основном, правда, на Ближний).

Поэтому-то купцы всех европейских стран так стремились получить доступ к восточным пряностям (перец, шафран, лавровый лист, корица и т. д.) - чтобы иметь возможность свое меню поострее сделать. И чуть ли не главной заботой было хоть каким-то образом избавиться от невыносимо приевшегося вкуса солонины - основного зимнего блюда не только моряков, но и вполне сухопутных жителей.



Надо сказать, что установившийся наконец-то в Японии мир подействовал на пищевой рацион (как и на весь строй жизни) чрезвычайно благоприятно. Городская культура процветала, образование - тоже. Появились сотни агрономических трактатов, ставящих своей целью повысить плодородие почвы - люди стали использовать свою жизненную энергию в созидательных целях. Причем авторами многих из этих трактатов были вполне простые пахари-рисоводы.

Хотя на основных наделах крестьянам было предписано разводить исключительно рис, они ухитрялись выращивать и много другого, без чего этот рис как-то и не в радость будет. В основном это были овощи.

При сельскохозяйственном экспериментировании выяснялись совершенно удивительные вещи: так, для уничтожения личинок саранчи, которая ранее причиняла колоссальный ущерб посевам, замечательно подходит проливаемый в почву китовый жир. С этих пор ордам саранчи в Японии был положен предел. Правда, и китам пришлось от этого нелегко - в год их били по сто плюс сколько-то десятков. Вроде бы и не так много, но это же киты! Жира с них натекало 30-40 тысяч бочек.

Мне совсем не хочется, чтобы у читателя создалось идиллическое впечатление об изобильности тогдашней жизни среднестатистического японца. Нет, жизнь была трудной, с эпидемиями, недородами, иногда - с массовыми голодными смертями (время, когда пищевые проблемы были в Японии действительно решены, исчисляется лишь четырьмя последними десятилетиями). Но нужно иметь в виду вполне положительную динамику Tокугавского времени - население несмотря ни на что росло, а территории, как известно, не прибавлялось.



А это значит, что обходились сугубо внутренними ресурсами: производительность хозяйствования росла. Причем росла не столько за счет применения новых механизмов и приспособлений (хотя, конечно, были и такие) и не за счет увеличения эксплуатации домашних животных (наоборот - с наступлением мирного времени поголовье коров, а также лошадей, не нужных более для военных действий, резко сократил ось), а ввиду беспримерной интенсификации ручного труда. И с этого времени уж точно можно говорить о знаменитом трудолюбии японцев.

Многое в современной Японии начиналось с Эдо. в том числе и всякие едальные заведения. Сосредоточение в одном городе огромного количества людей привело к настоящему расцвету ресторанного дела. И эта традиция общественного питания оказалась очень живучей.

Возможно, поэтому ресторанов и в современной Японии тоже много. Первое место в мире надушу населения. Дело в том, что японская деловая этика не предусматривает решения мало-мальски важных вопросов по телефону - обязательно нужно посмотреть друг другу прямо в глаза. Обсуждение проблем поэтому переносится на вечер, в ресторан. Вот они и процветают, несмотря на регулярно случающиеся экономические спады. А поскольку все знают, что настоящие мужские дела решаются именно таким образом, то очень многим сотрудникам фирм и чиновникам (по достижении, естественно, определенного положения) ежемесячно выплачиваются деньги на представительские расходы, которые они и тратят с немалым удовольствием. Сегодня я тебя угостил, завтра - ты меня.

Вспоминаю такой случай. Еду в последней электричке, читаю японский журнал. Тут ко мне обращается сильно подвыпивший человек (перевожу с пьяненького японского на такой же русский): «Ты чё журнал держишь, по-японски кумекаешь, что ли?» Отвечаю вежливо, но с некоторым недоумением и даже прохладцей (японцы, даже пьяные, с незнакомцем заговаривают в транспорте нечасто): «Да, читаю и, как слышишь, разговариваю». - «Ну, ты молодец! А я домой еду. Видишь, я сытый-пьяный какой?» Тут он вываливает самую важную информацию: «Ты думаешь, я на свои гуляю? He-eт, на представительские».

Видимо, мой попутчик только-только добрался до уровня, позволяющего ему получать эти представительские, и с назойливостью неофита решил похвастаться своим достижением перед этим красноносым (именно так - с огромным красным носом - японцы частенько изображали первых увиденных ими европейцев). Перед своими-то что похваляться? Представительские - они почти что у каждого, кто в настоящий возраст вошел.

На закуску же скажу, что даже к мясу японцы нашли свой подход - только чтобы ножа на столе не было. Сябу-сябу - изобретение сравнительно недавнего времени; впрочем, поговаривают, что родиной его является все-таки Монголия. Говядина (а лучших бычков для нежности мяса даже пивом отпаивают, что уж вряд ли увидишь в Монголии) режется просвечивающими на свет ломтиками и бросается в кипящий бульон с разными овощами и грибами. Срок готовности – минута-две. Вынимаете палочками этот ломтик, и он ввиду своей истонченности спокойно умещается у вас во рту. Не забудьте, конечно, обмакнуть его в плошку с сырым яйцом, размешанным с соевым соусом. А не то обжечься можно. Да и вкуснее так будет. Очень советую. С российскими ингредиентами тоже неплохо получается.


Источник: Книra японских обыкновений / Сост. А. Н. Мещеряков. К 53 М.: Наталис, 1999. 399 с.: ил. (Серия «Восточные арабески» ).





P.S. Продолжение следует...

[ARFox]

Алкоголь
ПЬЯНЫЙ В СОБСТВЕННОМ АВТОМОБИЛЕ: БЕЗ СТРАХА ЗА ВОДИТЕЛЬСКИЕ ПРАВА



К алкоголю японцы относятся вполне терпимо. Это вам не нынешняя белая Америка, где рассчитывающий на общественное признание человек на званом вечере не осмелится не то что пропустить рюмочку, но просто взять ее в руки. Если же он и не прочь «оттянуться», то сделает это потом, по возвращении домой. Нет, японцы здесь совершенно не двоедушны. Приезжая в Россию, они абсолютно не осуждают наших подгулявших молодцов, предъявляя к ним одно-единственное требование: не пить в рабочее время. Поэтому памятная поколению постарше антиалкогольная кампания Горбачева производила на них убийственное впечатление. Считается, что распитие алкогольных напитков - личное дело каждого. Желательно, чтобы наутро голова не болела. И не буянить! И с этим - уже довольно строго.

Современный индустриальный мир вообще-то с алкоголем потихонечку завязывает. Здесь и забота о здоровье, и всеобщая моторизация населения. Даже во Франции с Италией выпивать меньше стали. Тем не менее они перепивают японцев больше чем вдвое. Зато у японцев все-таки пока положительная динамика выпивания.

В связи с этим и отношение к пьяным в самой Японии весьма терпимое. Несмотря на то, что на вечерних улицах города встречаешь немало крепко подвыпивших людей, вытрезвителей как таковых в этой стране не наблюдается. Правда, удалось мне узнать про одно исключение. В курортном городке Ондзюку власти, утомленные чересчур шумными отдыхающими, решили так: если уж ты совсем на ногах не стоишь, забирать в полицейский участок. Там тебя снимут на видеокамеру и будут утром укоризненно демонстрировать вечернюю запись со словами: «Ну нельзя же в самом деле напиваться до такого свинячьего безобразия!,) Но денег «за ночевку» не возьмут. Да и лишнее это - для японца хуже нет, чем смешным показаться. Так что такое наказание и без того считается строгим (про преступления и наказания - в последней главе).

Терпимы не только власти, но и среднестатистическое население. Правда, и алкоголь на японский организм все-таки другое впечатление производит. По преимуществу - сильно усыпляющее. Ну не тянет японца на подвиги, что ты тут поделаешь. Завтра на работу все-таки....

Один мой знакомый сдавал экзамены для поступления в очень известную фирму. Лицо у него устроено очень откровенно: всякому тут же видно, что выпить он совсем даже и не против. Не осталось это незамеченным и для его экзаменатора. И тут без всяких наводящих вопросов и околичностей он спросил: «Выпить любишь?» Мой знакомец отвечал честно и утвердительно. Дальше последовал еще один вопрос - на сей раз количественного свойства: «А сколько за один раз "поднять" можешь?» Собравшись с силами и прикинув свои возможности на умственных счетах, экзаменуемый отвечал: «Под хорошую закуску литр сакэ усижу'). Решение было принято незамедлительно: «Будешь у нас работать на селе».

Фирма торговала фотоаппаратами, а уж крестьянин «без разговору') под «это самое» никакой такой диковинки, конечно же, не купит. Было это довольно давно. Сейчас, наверное, знакомый мой поседел и компьютерами таким же манером торгует.

Сам я был свидетелем такой замечательной сцены. Поздняя полупустая электричка. Некий японский джентльмен мирно почитывает газетку. Рядом с ним - другой японец, находящийся, мягко говоря, «не в форме». Принять вертикальное положение - даже сидя - он не в состоянии. И потому с периодичностью в тридцать секунд валится на колени своего попутчика, подминая своим весом его колени и газетку, которой тот весьма увлечен.

Ваши действия, товарищ? Вариант первый, агрессивный: скандалить и пихаться. Вариант второй, миролюбивый: отсесть. Что же делает джентльмен? Находясь на прежнем месте, методично возвращает соседнее тело в исходное сидячее положение. Повторяю: с периодичностью в тридцать секунд. И не говоря ни одною худого слова.

Естественно спросить: а что же японцы из напитков уважают? Их нынешняя алкогольная культура стоит на трех китах: пиво, виски и сакэ. К вину (как сухому, так и крепленому) все-таки японцы не приучились. Почему-то входит оно в противоречие с местными вкусами.

Легко заметить, что первые два напитка были заимствованы японцами с Запада. Традиция пивоварения была взята прямиком из Германии, и потому японское пиво, которое они начали производить в 1873 году, действительно очень вкусное. Но без местной специфики все-таки не смогли обойтись - рис в пиво добавляют. Из 8 литров чистого алкоголя, приходящегося на каждую душу населения старше 15 лет, две трети приходится именно на пиво. Сортов много, больше 150, производителей - тоже, но главных все-таки всего три: «Саппоро» (в переводе не нуждается), “Асахи” (<<Утреннее солнце») и «Кирин» (животное такое из китайской сказки - нечто вроде единорога). И из всех мыслимых алкогольных напитков в Японии растет только потребление пива, обеспечивая общую положительную динамику алкогольной статистики. Довольно устойчиво – 3-5 процентов в год. И на его питии не сказываются никакие стагнации, спады потребления и иные экономические передряги.

Виски было занесено из Америки. Способ его употребления покажется нашему человеку, безусловно, странным. В стакан совершенно нормальной вместимости наливается на полпальца виски, весь же остальной объем заполняется содовой и льдом. Крепость такого, с позволения сказать, «напитка» - градусов десять (а то и меньше), то есть, с точки зрения российского человека, стремительно приближается к абсолютному нулю.

Тем не менее не отличающиеся особенной стойкостью к алкоголю японцы «косеют» и от этого (многие из них генетически «запрограммированы» так, что у них не хватает фермента, нужного для расщепления алкоголя). Опьянев, они того совершенно не стесняются и лезут к посторонним с самыми добродушными разговорами. Намного большее стеснение испытывают те (и таких по неведомым мне физиологическим причинам насчитывается достаточно много), кто после мизерной дозы почему-то краснеет, становясь похожим на свежесваренного рака. Казалось бы - ну выпил человек немного, ну раскраснелся... Нет, этого стесняются. Говорят: нет, я не пью, потому что краснею. Странные люди все-таки.

Долгое время виски (особенно иностранное) считал ось прекрасным подарком. Приличным было дарить «Джонни Уокер». Причем непременно с черной этикеткой. То есть которое подороже. Некоторое время тому назад произошло изменение в налогообложении. «Джонни Уокер» сильно подешевел. Его производитель потирал своими шотландскими ручками - сейчас, мол, заработаем. Но не тут-то было - никакого увеличения продаж не произошло. Напиток перестал быть престижным, и дарить его перестали, хотя, конечно, он и сейчас намного дороже сакэ. Так, стандартный (“огнетушитель” сакэ (1,8 литра) стоит начиная от двух тысяч йен, а тот же «Джонни Уокер» (0,7 литра) - за три зашкаливает.

Сам же японский человек, для себя самого, пьет все-таки не виски, а чаще всего сакэ.

Теперь о нем - самом древнем (и почти что единственном) алкогольном напитке местного происхождения. Делается он, как известно, из риса. Или скажем более осторожно, - должен делаться, ибо около 20 процентов его в настоящее время делают из смеси спирта, воды, сахара и пищевых добавок. Но, разумеется, не про этот «сучок» идет речь. Хотя все-таки интересно, что японцы не пошли здесь за немцами или французами, которые законодательно запретили искусственным образом имитировать свои национальные напитки - пиво и сухое вино. Так что есть еще и у японцев простор для развития национальной идеи.

Чтобы не томить готового к самостоятельным действиям читателя, расскажу, как делается настоящее рисовое сакэ. Не вникая, разумеется, в детали, которых так же много, как и самих сортов сакэ, производимого двумя тысячами компаний.

Самым подходящим для сакэварения временем традиционно считается зима - когда не так жарко и легче уследить за процессом ферментации. Для приготовления сакэ берут крупный рис и обрушивают его. Причем в результате от первоначального количества может остаться совсем немного. В случае приготовления самых элитных сортов - всего тридцать процентов, обычно же - около семидесяти. После этого рис промывают, замачивают, а потом подвергают воздействию пара. Около четверти подготовленного риса идет на создание закваски, которую остужают до 30 градусов, а потом в течение приблизительно 35 часов выдерживают в жарком и влажном помещении - чтобы внесенная туда грибковая культура (для любителей острых лингвистических ощущений привожу ее латинское название - Aspergillus oryzae) чувствовала себя вполне комфортно. Затем получившееся сусло смешивают с дрожжами и пропаренным рисом и все это заливают водой. Процесс ферментации занимает около трех месяцев. Потом очищают, фильтруют и пастеризуют.

По экстраполяции у нас частенько считают, что сакэ - это водка, только не из пшеницы или ржи, а из риса. Это, конечно, совсем не так. Обычная крепость сакэ – 15-16 градусов, и более всего оно напоминает самодельную брагу. Но и это - еще не нижний предел. Во время последней войны и сразу после ее окончания, когда население получало сакэ (как и многие другие продукты) по карточкам, оно было настолько разбавленным, что остряки величали бутылки с ним «аквариумом», имея в виду, что любимые японцами рыбки могут без всякого ущерба для здоровья бороздить эту жидкость.

Самое первое упоминание о сакэ встречается в мифе, повествующем о том, как бог ветра и бури Сусаноо победил дракона. Этот дракон на манер своих европейских собратьев имел обыкновение брать себе в жены хорошеньких девушек без их согласия. Родители одной из них сильно по этому поводу опечалились, и тогда Сусаноо решил им помочь. По его указанию перед каждой из восьми голов дракона поставили по бочонку сакэ, и когда во всех этих восьми головах зашумело, Сусаноо их отрубил, прекратив безобразия.

Так что сакэ ведет свое начало со времени богов. И потому служит самым употребительным для них приношением. Памятуя о мифологических временах, синтоистские храмы были в древности основными производителями этого напитка. И в каждом храме изготавливали свой сорт (каковая традиция сохраняется и сегодня), которым очень гордились. А поскольку богов в Японии великое множество, то каждого и угощали его любимым сортом.

До сих пор в синтоистских храмах обязательно присутствуют целые горки оплетенных рисовыми веревками бочонков, на которых написано, что в них хранится самое лучшее и чистое сакэ. При этом указано, что поднесено все это храму каким-нибудь Haкамурой. Возникает естественный для русского человека вопрос: и неужели вот это все они (божества и настоятели) выпьют? Во-первых, выпивают, и довольно много. К тому же на самом-то деле довольно часто оказывается, что Накамура вполне по-современному пожертвовал храму деньги. Но намного приличнее - если будет указано, что сакэ.

Кстати говоря, и многие буддийские храмы тоже к производству спиртного относились вполне положительно. Только готовили они его по китайским рецептам - из пшеницы, да с долгой выдержкой (3-5 лет), и оттого получал ось оно покрепче. Европейские и православные монастыри тоже, как известно, своими винокурнями были славны. Что и говорить, божественный напиток - он и есть божественный.



Угощали сакэ и покинувших этот мир. Ведь умирая, человек превращается в божество, которому его потомки обязаны поклоняться и совершать правильные приношения. И сегодня тоже - угощают по-прежнему. Частенько уже и совсем по-современному - из “жестяною” с пивом или с тем же самым сакэ, которые ставят у могил.



В прошлом пили сакэ, конечно же, не так, как сейчас, - когда в голову взбредет, а исключительно по праздникам: отсеялись или, скажем, урожай собрали. По обычаю, человек не должен был сам себе наливать во время пира - обязательно дожидался соответствующего предложения от соседа. Если же у него на дне хоть капелька еще оставалась, обязательно чарку опрокидывал и тогда уже для наливания предъявлял. Делал маленький глоточек и после того уже своему благодетелю таким же образом угождал.

Пир - это всегда радость, с другими людьми разделенная. Поэтому на пиру часто ставили на одну рюмку меньше, чем гостей за столом. Хочешь не хочешь, а с кем-нибудь да разделишь. Ну или вообще - вкруговую чашу пускали. Это, конечно, не новость. Братине в любой этнографии почетное место находится. Был еще один замечательный способ потребления сакэ. Древнесредневековый.

Вот как это по весне делалось. Испытуемый сидел на камушке у ручья. Человек, располагавшийся сверху по течению, выкрикивал ему тему, на которую он должен был сочинить стихотворение. Одновременно пускали по воде деревянную чарку с сакэ. За то время, пока она до тебя плывет, нужно было успеть сложить стихотворение. Успел - выпиваешь, не успел - вина не наша, шанс у тебя был. Обычай этот - китайский, но и японцам тоже очень ко двору пришелся, потому что из заграничной жизни они всегда старались научиться только хорошему....

Как нетрудно догадаться, японские поэты воспевали не только природу, но и сакэ тоже. Знаменитый поэт VIII века Отомо Taбито сочинил целый цикл из тринадцати стихотворений. Ну вот, например:

Как же противен
Умник, до вина
Не охочий!
Поглядишь на него -
Обезьяна какая-то...

Другой источник - на сей раз Х века - повествует о соревновании, устроенном при дворе (тогда такие конкурсы были очень в ходу: кто стихотворение лучше сложить сумеет, у кого букет самый красивый, кто угадает, какое благовоние ему понюхать дали, ну и так далее). Так вот, на сей раз восемь мужей (вплоть до одного члена Императорского Совета) собрались для того, чтобы выявить победителя в питейном деле. Пили не по привычной чарке, а сразу большими чашами. В судьи выбрали бывшего императора, который к этому времени уже успел принять монашество (это было в порядке вещей: посидел на троне - дай и другим) и потому оказался совершенно свободен от дел большой государственной важности. Все участники конкурса отвалились после седьмой-восьмой чаши (включая, разумеется, и уважаемого члена Императорского Совета), и только славный гвардеец Фудзивара Ико из охраны дворца продолжал винопитие в полном одиночестве, пока не опрокинул десятую чашу. Тут голубая кровь бывшего императора закипела, но сказал он - -очень по-японски и по-мужски у него вышло - только одно слово: “Хватит”. И присудил победителю доброго коня.



Выигравшему же другой подобный конкурс (теперь уже в XVII веке), в котором участвовал тридцать один человек (одному из них было, правда, всего одиннадцать лет), присудили почетное прозвище «горный дракон». А дракон, как известно, - символ всяческого геройства и мужества. Bce-таки замечательно, с каким тщанием японцы регистрировали важные события в истории своей жизни.



Европейцы XVI века тоже обращали свое просвещенное миссионерское внимание на увлечение японцев спиртными напитками. Один из них писал: «Свое сакэ японцы круглый год пьют подогретым. Для пития же употребляют деревянную или же глиняную посуду. При этом всячески друг друга подзадоривают и напиваются до блевотины и почти что до беспамятства».

Сакэ не только пили по-разному, но и очищали тоже. Традиционно лучшей считалась очистка с помощью золы. Рассказывают, что этот способ был изобретен совершенно случайно. Будто бы жил-был у некоего господина Яманака слуга. И очень они друг с другом не ладили. И вот однажды этот слуга, чтобы насолить своему хозяину, набросал тому золы в бочонок с сакэ. Хотел навредить, а оказалось, что сакэ стало и вкуснее и чище. Так что Яманака в город перебрался, винокурню свою открыл и очень разбогател.

Однако, несмотря на все ухищрения сакэделов, содержание сивушных масел в напитке остается высоким. Ведь это продукт брожения, а не возгонки. Так что не советую особенно увлекаться им, хотя оно и прекрасно «идет» под японскую кухню (особенно, говорят, хороша малюсенькая полуживая рыбка, продвижение которой по пищеводу вы ощущаете по ее трепыханию). В противном случае наутро не исключен похмельный синдром, от которого и в самой Японии ничего толком не придумано. Ну, пиво там, или чай - чем больше, тем лучше. Это и мы проходили.



В средневековье сакэ хранили в бочонках, сработанных из японской криптомерии - именно потому, что ее древесина принимает на себя изрядную часть сивушных масел. Особенно чистым (и дорогим) считалось сакэ, которое проделало путь от знаменитых винокурен района Осака до Эдо (Токио). За время путешествия на лошадках или морем оно хорошенько взбалтывалось и приобретало особый аромат. Корабли даже гонки устраивали - кто первым до Эдо доплывет. А в лавках появлялись бочонки, на которых было указано: «Сакэ с первого корабля».

Надо сказать, что выпивали в Эдо очень даже прилично. Выходило около 70 литров в год на каждую душу - всякого рола и возраста (нынешний среднеяпонский показатель по сакэ будет поменьше - 15 литров). Оно понятно - в Эдо находилось единовременно до пятисот тысяч приезжих самураев, семьи которых остались дома (о причинах такого количества командировочных написано в главе про путешествия). А командировочный он и есть командировочный - за девушками ухаживает и винцо попивает.

Хотя сакэ употребляют и холодным, но более принято всё-таки питие подогретого. Потому и приближение зимы вы ощущаете по нарастающей агрессивности рекламы горячего сакэ. И вправду - выпив, сразу чувствуешь, как горячая волна начинает перекатываться по всему телу. Емкости при этом предлагаются наперсточные - керамическая стопочка граммов на тридцать, которая пополняется из небольшого графинчика, предварительно подогретого вместе с содержимым в кипятке. Графинчик, естественно, может быть и не один.

В питии подогретого сакэ есть не только гастрономический смысл. Дело в том, что в процессе разогрева частично испаряются сивушные масла, от которых как раз и трещит голова.



Ну, а где пьют японцы? Во-первых, пить совершенно спокойно можно и дома. По-японски даже существует особое слово - бансяку, которое означает: «домашний ужин, сопровождающийся выпивкой» (как говорится, «на сон грядущий»). Более конкретно - мужчина возвращается домой, а жена подносит ему не только ужин, что естественно (и с этим строго), но и выпивку, что по нашим понятиям - ни в какие ворота: в одиночку (супруга-то обычно только подносит), из рук жены... Нет, как-то это странно. Получается, что нормальный японец пьет чуть не каждый день из рук своей жены, и она при этом ничуть ему не выговаривает. Впрочем, она твердо знает, что муж на работе и вправду устал и что завтра ему снова на работу, на которой он снова устанет. Почувствуйте разницу. Так что алкоголиков в Японии не так уж и мало, но алкоголизм этот какой-то вялотекущий.

Вариант второй: потребление напитков в «заведении». Здесь есть много возможностей. И заведений много, и способов потребления много. Наиболее распространенным является распитие в компании сослуживцев - похоже на нас и потому не так интересно. Впрочем, разговоры в такой компании - не «за жизнь», а преимущественно о производственных проблемах и поднятии производительности труда, что еще не вошло у нас в окончательную моду. Слушать на самом деле довольно тошно, поскольку основным лейтмотивом являются сетования на глупость начальства. Привитая всем строем жизни привычка «не высовываться» работает и здесь - пить все будут одно и то же, не отвлекаясь на индивидуальные коктейли. Бешеный рабочий ритм, строгая иерархия отношений на производстве при водят к общей защемленности психики и необходимости «оттянуться» и взглянуть друг на друга под другим градусом.

Чокаться не принято. Не принято и произносить каких-либо цветистых тостов русского или грузинского типа. Лишь подняв бокалы (стаканы, стопки, рюмки и т. д.) В первый раз, люди дружно произносят «кампай.'» (буквально «сухое дно»), на чем официальная часть ужина может считаться законченной. Дальше уже - по потребности, а не до «сухого дна». Если же кто-то и “перебрал”, назавтра никто на это ему не укажет. Дело житейское, с кем не бывает.

Хорошенько (и даже не очень) выпив, компания японцев почти непременно начинает петь. Как и во всем остальном мире, голоса и слух участников такой компании бывают самыми разными. Так что особого эстетического удовольствия от этого хорового пения не испытываешь. Но вот что удивительно: довольно твердое знание слов исполняемых песен. Если же со словами выходит заминка, то в заведении почти непременно имеется песенник, который поможет вам с честью дотянуть песню до победного конца. Существует еще входящее и у нас в моду караокэ, Когда под твою песню в телевизоре показывают соответствующую видеокартинку, а под ней титрами бегут слова.

Еще можно выпивать недопитое в прошлый раз. Скажем, взял бутылку того же виски. Выпил сто граммов. И пошел домой. А остальное под твоей фамилией - скажем, Ямакава - остается на полочке за стойкой. Хоть через десять лет приди - будет стоять на том же месте. Особенно предусмотрительные могут располагать уже оплаченными запасами спиртного сразу во многих заведениях. Иной раз можно спокойно бродить по городу, пропуская по рюмочке в каждой такой «точке».

Это, конечно, вполне экзотический способ сохранения горячительного. Мы его не знаем, и вряд ли он хоть когда-нибудь будет пользоваться у нас популярностью. По совершенно понятным причинам. Исключительно по праведному незнанию своего юного организма и условий его постоянного обитания однажды я всё-таки совершил попытку воспользоваться чужим опытом.

Мне с моим советским (тогда) напарником по японскому университетскому общежитию эта идея откладывания (чуть не сказал «отливания») на черный день очень понравилась. Заходишь - и без всяких денег тебе обеспечен некоторый уровень культурного отдыха. А нам тогда очень вермут по молодости лет нравился. Зашли. Взяли бутылку. Думали хотя бы на донышке оставить, но чувство национальной гордости не позволило. Выпили. Взяли вторую. Намерение было самое благородное - отпить чуть-чуть и на полочке свою фамилию оставить. Для внуков. Чтобы не забыли, как дедушку звали. Еще, помню, препирались, бутылка чьего имени храниться там будет. Но и вторая попытка окончилась с тем же результатом. Допили мы и эту бутылку и больше уже судьбу не испытывали. Да и зачем? Мы и без этого вполне счастливы были. Опять же, наверное, по молодости.

С японцами, однако, не так: оставляют. Бывает, что и на год. Бывает, что и дольше. То есть «тормоза» у них покрепче будут.

Для тех же, у кого тормоза все-таки отказывают, да еще если прибыли они к месту действия на собственном автомобиле, придумана замечательная услуга. Очутившись не в самом удобном положении подвыпившего человека, которому предстоит добираться домой на личном транспорте, вы можете позвонить по известному телефону и вызвать специального человека, который сядет за руль вашего авто и доставит вас прямо в объятия заждавшихся родственников.

Стоит, конечно, недешево, но все же дешевле такси плюс стоимость ночной парковки, которая и вправду чрезвычайно высока. Не говоря уже о ночи в гостинице.


Источник: Книra японских обыкновений / Сост. А. Н. Мещеряков. К 53 М.: Наталис, 1999. 399 с.: ил. (Серия «Восточные арабески» ).


P.S. Продолжение следует...

[ARFox]

Советы «травоядным»

Многие японки, у которых нет второй половинки, сетуют на отсутствие интересных парней и мужчин. Как правило, средний японец несколько скучен и неразговорчив.

Средства массовой информации Японии называют мужчин этого типа “травоядными”. У них отсутствуют всякие признаки агрессивности и вражды, кропотливо ухаживают за своей внешностью, застенчивы, и их практически не интересует секс. Всем нравятся спокойные и внимательные люди. Застенчивость? Хорошо. Но безразличие к сексу…

Причин такого безразличия две. Либо нарушен гормональный фон, и требуется медицинское вмешательство, либо безразличие к сексу обусловлено социальными факторами, в частности чувством неполноценности. Второй вариант встречается намного чаще.

Очевидно, прекрасная половина Японии не довольна «травоядными». Но что же делать мужчинам, утратившим мужественность? Ответ очень прост! Девушкам нужно дать несколько советов мужчинам. Вот некоторые советы.

Возьмите телевизионный пульт и включите National Geographic. Желательно что-нибудь связанное с африканской саванной. Даже такой грозный и не подвижный хищник как лев, проводящий целые сутки в тени деревьев, дает настоящий бой другому самцу за приглянувшуюся львицу. Конечно же, не нужно проливать кровь, но проявляйте активность, ухаживая за девушкой.

Стоит немного поправиться, женщинам не нравятся тощие мужчины! Кушайте настоящую мужскую пищу, например, гамбургеры.

Как известно, японские мужчины не отличаются огромной мускулатурой, однако это отнюдь не лишнее. Приобщите себя к занятию спортом или бодибилдингом (в разумных количествах, конечно же). К тому же, в повседневной жизни часто приходится что-то передвинуть, что-то занести и так далее.

japanmodern.ru

[ARFox]

Солнечные дети Страны восходящего солнца

Детские игровые комнаты организованы во многих музеях и магазинах

О воспитании детей в японских семьях сегодня написано немало. А вот о японских детских садах мне, например, информация не встречалась. Тем интереснее было побывать в современном японском детском саду. Такую возможность любезно предоставила администрация префектуры Тоттори.

Из роддома – в сад

Детский сад с милым японскому сердцу названием «Сакура» встречает нас многоголосым ребячьим гомоном и привычными шкафчиками с десятками ячеек-гнездышек для одежды каждого ребенка. По японской традиции, обувь гости снимают у входа, и по зданию мы дефилируем босиком или в предложенных сотрудниками тапочках.

Муниципальный детский сад «Сакура» в городе Тоттори по российским меркам просто огромный – его посещают 335 детей. Работают с ними 64 сотрудника. В небольшом городе Тоттори (население чуть более 154 тыс.человек) это не единственный детский сад. В составе «Сакуры» несколько зданий, где расположены столовая, игровые, спортивные и спальные комнаты, два бассейна, большой зал для проведения различных общих мероприятий, ухоженная территория вокруг – в общем, все, чего только может пожелать детская душа.

В японский детский сад ребенка можно и приводить, и приносить в младенческую группу, сразу через несколько дней после рождения. Интересно, что такие отважные мамы находятся (или жизненные обстоятельства так складываются). Минигруппу из трех младенцев до одного года курирует один воспитатель. С года до двух у воспитателя в группе уже шестеро малышей. Ну а в группе трехлеток уже 30 ребятишек!

В префектуре Тоттори нет привычных в России длинных грустных очередей в детский сад. Родители могут выбрать, по какому графику им удобно водить малышей в «Сакуру»: с 8.30 до 14.30 (неполное посещение) или с 7.00 до 19.00 – полный рабочий день.

К слову, раньше у родителей такого выбора не было ребенка они могли отдать в сад только на неполный рабочий день. Но когда стали возникать проблемы у родителей с тем, куда пристроить дитя, чтобы самим спокойно трудиться, государство ввело удобный график работы детских дошкольных учреждений.

Непривычны для нас и правила оплаты за посещение ребенком сада. Сумма зависит от доходов на каждого члена семьи и может колебаться от 5 до 50 тысяч иен в месяц. В среднем родители платят в месяц 29 тысяч иен.

Чему учат в саду

В детский сад японские ребятишки ходят до 7 лет, потом у них начинается школьная жизнь. Любопытно, что в школу ребенок может поступать, не умея писать и читать, но хорошо знать хотя бы, как пишется имя. Остальному научит школа.

У воспитателей детского сада в Японии другие задачи. По их словам, им важно приучить ребенка к самостоятельности, научить его преодолевать трудности и препятствия, закалить его душу и тело. Словом, упор делается на духовное, моральное и физическое развитие ребятишек. К участию в мероприятиях в саду нередко приглашают родителей, которые, как правило, с удовольствием включаются в развивающие игры с малышами. Чего не сделаешь для любимого чада!

Кстати, в Тоттори, как правило, сегодня в семьях два-три ребенка. На улицах много молодых мам с колясками и маленьким сыном (или дочкой), семенящим рядом. На мой вопрос к 16летним девочкам в колледже о том, сколько детей они хотели бы иметь в своих будущих семьях, большинство ответило: «Двоих или троих».

А вот с воспитателями, судя по всему, проблема та же, что и в России: на работу в сад приходят или очень молодые незамужние девушки, или пожилые дамы.

Держись, Япония!

Пока мы осматривали детский сад и общались с его директором и воспитателями, ребятишки нарядились в костюмы и устроили для русских гостей грандиозный концерт – с театрализованным представлением, танцами, песнями и настоящим оркестром. В уникальной музыкальности маленьких японцев мы убедились воочию. Около тридцати пятилетних малышей исполнили несколько произведений на различных музыкальных инструментах – и этому они научились здесь, в муниципальном детском саду.

Театрализованное представление в исполнении малышей, где исторические события переплетались с недавней аварией после цунами на Фукусиме, не оставило равнодушным никого. Когда пятилетние дети с энтузиазмом хором декламируют: «Держись, Япония! Мы выстоим, мы победим все невзгоды!» комок подступает к горлу. Понятно, что о национальной трагедии знают даже малыши. И еще становится очевидным, что такие национальные черты, как терпение, стойкость, мужество, патриотизм, воспитываются в Японии с первых лет жизни.

Держись, Япония! С таким подрастающим поколением все у тебя получится.

Автор:Татьяна ЛАРИНА

jp-club.ru